Часть 9. Глава 138
Военврач Соболев совершил практически невозможное. Он отыскал среди медперсонала, работающего в прифронтовых лечебных учреждениях, опытного психолога. Ей оказалась женщина лет примерно 55-ти, с короткой мальчишеской стрижкой, грубоватым лицом и прокуренным голосом, но удивительно проницательными глазами, которые, казалось, умели проникать в самое подсознание. Несмотря на невыразительную внешность, практически любой, кто общался с ней больше пяти минут, очаровывался. Как ей удавалось такое, никто не знал.
Её звали Наталья Григорьевна Обухова, и она много лет преподавала в различных вузах, параллельно занимаясь психотерапией. Выслушав доктора Соболева, она согласилась помочь: приехать в госпиталь и поговорить с Ольгой.
– Я должен как-то ее подготовить? – спросил Дмитрий.
– Просто скажите, что приедет ваша старая знакомая. Так сказать, для обмена опытом, не больше. Про мою специальность говорить не стоит, – улыбнулась Обухова.
– Спасибо.
Наталья Григорьевна приехала на следующий день, и военврач Соболев отвёл ее в ординаторскую, где представил коллегам. Сказал, что Обухова работает в подобном учреждении и пишет докторскую диссертацию, потому ей нужна информация.
– И какая же, позвольте спросить, у вас специализация? – поинтересовалась доктор Прошина.
– Военная психология, – ответила Наталья Григорьевна.
Потом Соболев сделал знак, и все коллеги неспешно покинули ординаторскую. Внутри остались только психолог и доктор Комарова. Обухова, которая умела управлять своим голосом так, что он становился подобным тёплому сладкому чаю в холодный вечер, взяла Ольгу в оборот и повела с ней разговор.
Спустя полчаса они переместились в комнату, где жила доктор Комарова, и о чём там беседовали, никто не знает. Но общение продолжалось у них, что несказанно удивило Дмитрия, до самого рассвета, – а это ни много ни мало почти двенадцать часов, и было непонятно, как обе выдержали. Он мог лишь догадаться, к тому же ему рассказывали про Обухову, что она способна поднять человека на такой высочайший уровень осознания подсознательных мотивов своего поведения, после чего он может полностью переоценить их и, фактически, – если сам того захочет, конечно, – начать новую жизнь.
О содержании их беседы Наталья Григорьевна военврачу Соболеву ничего не сказала. Совсем. На его вопрос «Как всё прошло?» ответила лишь кратко: «Всё с ней будет хорошо», после чего уехала, даже не оставшись на завтрак, – торопилась к своим пациентам. Своё слово Обухова сдержала: после ее визита доктор Комарова начала оттаивать. Единственное, что пока не менялось в ее поведении, – она ни с кем не хотела общаться после смены. Запиралась в своей комнате, и всё. Гардемарин, по-прежнему ощущающий свою вину за ее состояние, несколько раз приходил, стучался, звал. Бесполезно.
Вчера вечером всё изменилось. На этот раз дверь была приоткрыта – щель шириной в ладонь, через которую пробивался тусклый свет от прикроватной лампы, и из нее веяло запахом больничного антисептика, смешанным с чем-то домашним, как остатки духов. Ольга сидела на краю кровати, подтянув колени к груди, и смотрела в окно, где за стеклами мир тонул в серой дымке: силуэты деревьев, обглоданные ветром, и горизонт, где небо сливалось с землей в единую полосу безнадежности.
Военврач Жигунов отметил, как сильно Ольга осунулась после смерти мужа, – щёки ввалились, кожа приобрела прозрачность пергамента, а глаза, огромные и запавшие, казались колодцами, в которых утонуло всё: смех, планы… Да, вроде бы она стала оживать после беседы с психологом, но до возвращения той, живой и яркой Ольги было еще далековато. По крайней мере, так казалось Гардемарину, а что там внутри у нее происходит? Он даже не догадывался.
– Можно? – спросил Денис тихо, почти шепотом, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину, его голос дрогнул на краю, выдавая то, что он прятал под маской спокойствия.
Доктор Комарова чуть вздрогнула, но не повернулась, только пальцы сильнее вцепились в край одеяла, комкая ткань в комок.
– Уходи, Денис. Я не хочу никого видеть, – Ольга произнесла эти слова без злости, только с той усталостью, что рождается из душевной пустоты.
Гардемарин замер на пороге, чувствуя, как воздух в груди сжимается, но отступать было нельзя: не теперь, когда он сам балансировал на краю, где вина грозила утащить его следом. Только в его случае хотелось напиться. Да так сильно, чтобы не помнить потом, кто ты и как зовут. Удерживали только мысли о семье, о грядущем пополнении. Лишь судьба Ольги, исковерканная не без его, Жигунова, участия, не давала ему покоя.
– Я не уйду, – сказал он, шагнув внутрь и осторожно толкая дверь, чтобы она закрылась с мягким щелчком. – Просто посижу. Молча. Если станет хуже – уйду. Обещаю.
Он опустился на стул в углу и сложил руки на коленях, уставившись в пол. В комнате воцарилась тишина, только тиканье часов на стене, и далекий гул мощного генератора за стеной, – полковник Романцов давно требовал, чтобы до госпиталя протянули высоковольтный кабель от ближайшей подстанции, но энергетики не решались: сначала надо всё разминировать.
Прошло несколько минут, прежде чем Ольга шевельнулась, ее дыхание стало чуть чаще, как будто она собиралась с силами для вопроса.
– Зачем ты здесь? – произнесла она наконец, все так же не оборачиваясь, голос ее был безжизненным, плоским, лишенным краски.
– Потому что ты мне… небезразлична, Оля, – ответил Денис просто, без уловок, глядя на нее с нежностью. – Потому что здесь, в этом бардаке, мы все – одна семья. Переплетенная, как вены под кожей. Когда кому-то из нас плохо, остальные не могут просто пройти мимо. Не могут – и точка.
Доктор Комарова медленно повернула голову – движение это было медленным, как подъем по лестнице с грузом на спине, – и в её глазах, под слоем слез, что набухли, но не пролились, мелькнуло что-то живое: не свет, но его отблеск, как луч в трещине стены. Капли стояли неподвижно, отражая лампу, и в них Денис увидел себя.
– Это я во всём виновата, – прошептала Ольга, эхом повторяя то, что уже говорила Соболеву в те первые часы, когда боль была свежей, как открытая рана. – Я должна была всё сделать иначе. Остаться в Москве и ждать, а потом уже разбираться в наших отношениях. Но нет, мне захотелось убежать, и потому Гена слишком нервничал, отвлекался от службы, вместо того, чтобы… – её слова оборвались, перехваченные всхлипом, и комната будто сжалась вокруг них.
Денис встал, подошел к кровати, сел рядом и взял Ольгу за руку. Ладонь оказалась холодной, как мрамор, а пальцы дрожали осенними листьями. Сжал их осторожно, передавая тепло своих ладоней.
– Ты ни в чем не виновата, Оля, – сказал он твердо, но без нажима. – Твой муж был воином. Не по принуждению, а по зову – защищал нас, тебя, этот кусок земли, что мы называем домом. Это был его выбор. И полковник Комаров ушел как герой – не крича, не жалуясь, с высоко поднятой головой. А ты... ты должна жить. В отношениях всегда участвуют двое. У вас всё расстроилось, ты приехала сюда, он отправился в зону боевых действий. Каждый выполнял свою работу, и так сложилась судьба.
Гардемарин говорил тихо, и в его словах не было той сентиментальной патетики, что часто душит такие разговоры, – только искренняя убежденность в своей правоте.
– Прости, что дал тебе ложную надежду. Я виноват в этом. Но, в любом случае, гибель Геннадия – это судьба военного, а не твоё решение с ним расстаться или… начать отношения со мной, понимаешь?
Ольга вздохнула и посмотрела на Дениса прямо: в её печальных глазах, где раньше плескалась только тьма, мелькнул проблеск – слабый, как первая звезда, но настоящий, осознанный, обещающий, что рассвет возможен.
– Да, ты прав, – сказала она, вспоминая разговор с психологом. Наталья Григорьевна сумела вывести Ольгу из чёрного бурелома на тропу, ведущую к пониманию и выбору. – Только… мне сейчас очень трудно.
– Мы поможем, – сказал Жигунов, не отпуская ее руку, сжимая пальцы чуть крепче, чтобы передать не только тепло, но и силу. – Я помогу. Психолог, Соболев, я – все мы. Ты не одна, слышишь? Никогда не будешь одна. Шаг за шагом, день за днем. Начнем с малого – с завтрака в столовой, с прогулки. И ты увидишь, как всё станет лучше.
– Денис, ты можешь остаться?
Гардемарин криво улыбнулся.
– Нет, просто побудь рядом, как друг, – уточнила Ольга.
– Конечно.
Он остался с ней – сидел на краю кровати, когда она откинулась на подушку, держа за руку, пока веки ее не сомкнулись, а дыхание не выровнялось в сон, измученный, но без кошмаров. Когда Ольга уснула, Денис осторожно высвободил пальцы, накрыл её одеялом и вышел. Когда шёл к себе в комнату, где после переезда Соболева в отдельное помещение с доктором Прошиной жил один, в коридоре у стены его ждал Дмитрий.
– Как она? – спросил тихо, без предисловий, его голос был хриплым от усталости, но в глазах – та же забота, что и всегда.
– Поговорили немного, – ответил Гардемарин. – Думаю, теперь все будет хорошо. По-настоящему. Спасибо, Димка. Та психолог, она реально мастер своего дела. Хирург, исцеляющий души.
***
На следующий день, когда солнце пробилось сквозь облака редким лучом, доктор Комарова проснулась с твердым, как сталь, решением. Этот госпиталь, с его запахом крови и пороха, с эхом спасений и потерь, высасывал из нее последние силы: она лечила тела, но душа ее трещала по швам, требуя передышки, нового начала.
Утром, в ординаторской, за чашкой чая, что казался горьким, она села за стол и написала заявление об увольнении по собственному желанию. Доктор Комарова, будучи гражданским специалистом, имела на это полное право. Руки ее не дрожали, когда ставила подпись – только легкая грусть кольнула в груди, как прощание с частью себя.
Романцов принял документ без споров: прочитал, кивнул, молча взял ручку и черкнул «Согласовано». Его глаза, усталые, но понимающие, сказали больше слов.
– Что ж, Ольга Николаевна, – вздохнул он, возвращая бумагу. – Здесь не все выдерживают. Вы зарекомендовали себя, как прекрасный специалист, потому уверен, что и в другом месте пригодитесь.
– Спасибо, Олег Иванович, мне очень нравилось здесь работать, но… – она не стала продолжать, и без слов всё было понятно.
Доктор Комарова вышла из кабинета полковника с бумагой в руках, чувствуя, как груз спадает с плеч, и направилась прямиком к Соболеву – тот как раз выходил из операционной, стягивая перчатки, лицо его было в поту, но глаза ясные, как после победы.
– Дима, – начала Ольга. – Я решила вернуться на Большую землю. Не могу больше тут оставаться. Мне надо как-то двигаться дальше.
– Понимаю, – кивнул военврач. – А куда хочешь поехать, если не секрет?
– Сначала хотела обратно в Москву, но передумала. Ты много рассказывал о клинике имени Земского, где работал под началом доктора Печерской. Ты не будешь против составить протекцию? Если Эллине Родионовне нужен такой специалист, как я, то мне бы хотелось попробовать. Никогда не жила в Санкт-Петербурге.
Военврач Соболев широко улыбнулся.
– Оленька, об чём разговор! Ты прекрасный специалист! – он быстро переоделся, потом вернулся и при Ольге достал телефон, – с недавних пор, после того как линия фронта еще немного сдвинулась на запад, сотовую связь уже не глушили так часто, – и позвонил доктору Печерской. Разговор был коротким – голос Эллины Родионовны прозвучал радостно:
– Дима! Привет! Давно не слышались. Как твои дела? Жив-здоров?
– Здравствуй, Элли. Вашими молитвами, всё в порядке, – и дальше он рассказал без лишнего, только суть: о золотых руках хирурга Комаровой, спасших не одну сотню жизней, о её точности, о том упорстве, что не сломать. Добавил, что Ольга недавно потеряла мужа в зоне боевых действий, тяжело переживает этот период и, чтобы отвлечься, решила сменить место работы. Потом спросил, не согласился ли Печерская принять ее на работу.
– Конечно, Дима! – ответила доктор Печерская без колебаний. – Пусть приезжает. Место найдется. И спасибо, что подумал о нас, сам понимаешь, как трудно, когда так мало медперсонала. Хотя ты наверняка там с подобным сталкиваешься.
– Каждый день, – согласился Соболев.
Доктор Комарова стояла рядом, слушая фрагменты разговоры, и когда Соболев опустил трубку…