Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 67
Иван Сергеевич помог мне даже выбрать пару костюмов – китайских, из плотного шёлка, с драконами, вышитыми тонкой золотой нитью на иссиня-чёрном фоне. Они казались чем-то из другой жизни, слишком пышные, театральные для меня, но почему-то именно такие больше всего понравились. Наверное, потому что в них чувствовалась сила – древняя, немного опасная, как сама Азия. Я не знала, для чего мне эти вещи, но решила, что надену на встречу с партнёрами. Пусть видят, что женщина может быть не только в строгом платье и на каблуках, но и в доспехах из шёлка.
Когда мы ехали обратно, я, сама не зная зачем, поддавшись какому-то внезапному порыву, спросила:
– Иван Сергеевич, скажите… что, по-вашему, залог счастливых отношений? В чём секрет?
Он не стал задумываться – будто давно уже хранил этот ответ наготове, выстрадал его, прожил.
– Любовь, верность и умение прощать. Без любви не может быть ничего, – сказал он, глядя вперёд на дорогу, – она как воздух, которым дышишь. Верность – это арматура в бетоне, она скрепляет и держит, чтобы дом не рассыпался при первом же ветре. А умение прощать… это клей, который закрывает трещины, не даёт им разрастись. Отношения ведь как здания: сначала новые, блестят, а потом время, дожди и ветры делают своё дело. Если не чинить, не красить, не вкладывать труд – всё однажды обрушится.
Я долго молчала, смотрела в окно на чужие улицы, где пахло морем, специями и соевым соусом, и только тихо сказала:
– Красиво сказали. И, пожалуй, очень правильно.
– А что вы хотели, – усмехнулся он тепло, – я же строителем работал много лет. Всё у нас, у строителей, через бетон да кирпич измеряется.
Мы расстались у гостиницы. Я сунула Ивану Сергеевичу купюры – раза в два больше, чем он назвал. Он замахал руками, отнекивался, чуть не обиделся даже:
– Да вы что, девушка, мне неудобно! Я же от души…
Но я не дала договорить, мягко улыбнулась и, не глядя, закрыла дверь. Пусть возьмёт. Пусть купит своей Руолан что-нибудь красивое. Люди, которые умеют любить по-настоящему, так долго и преданно, заслуживают награды хотя бы от мира, если не от Бога.
Стоило вернуться в номер, как телефон снова ожил. Конечно, Олег. Кто же ещё? Его голос звучал так бодро и ровно, будто у нас обоих не было вчерашнего напряженного разговора, полного недомолвок. Он пригласил на обед, и я, как обычно, согласилась. Наверное, по инерции, по привычке быть удобной и не создавать конфликтов, которая въелась в меня сразу после того, как оказалась частью корпоративной среды.
В ресторане он снова принялся вещать про какие-то свои исторические теории – о древних полководцах, морских сражениях, дипломатии и прочем, что я слушала краем уха. Его монолог был безупречен, как и все, что он делал, но служил лишь ширмой. Видимо, он говорил об этом от страха. Психологи называют это избеганием уязвимости – состоянием, когда человек боится раскрыть свои истинные чувства из-за риска быть отвергнутым или непонятым. Он боится личных тем, боится показать свою слабость. И, честно говоря, поступает правильно.
Что бы я ему сказала, если бы он рискнул спросить? Что мне почти каждую ночь снится Роман, и в тех снах я – счастлива, безоглядно, до боли в груди? Что я не хочу больше ложиться с ним, Олегом, в постель, потому что там пусто и холодно, даже если рядом живое тело? Или, может, сказать, что я его не люблю и без этого слова не представляю себе семью, потому что любовь – это единственное, чего мне не хватало всю жизнь?
Мне, детдомовской, сама мысль о браке по расчёту кажется преступлением против себя. Ведь я-то знаю, каково это – жить в «почти настоящей» семье. Исследования подтверждают, что дети, выросшие в приютах, часто испытывают трудности с формированием здоровой привязанности и страдают от отсутствия стабильных, доверительных отношений. Когда мама и папа вроде есть, а всё равно чувствуешь себя гостем. Тебя кормят, о тебе заботятся, но ты – не их. Просто приняли из чувства долга или жалости. И ты должен быть благодарен, любить их как можешь, подавляя свои настоящие эмоции, чтобы не стать обузой.
Если я выйду за Олега, – а у меня нет сомнений, что он уже мысленно подбирает кольца, – то и наш брак будет таким же: искусственным, благовоспитанным, правильным до отвращения. И что потом? Дети? Они ведь рано или поздно всё поймут. Станем жить в разных комнатах, натянуто улыбаться за ужином, играть в семью, пока не устанем. Потом – любовники, измены, ледяное равнодушие.
От одной этой картины мне стало муторно. Я вздохнула, глотнула воды, глядя в окно.
– Знаешь, сегодня вечером мне нужно полететь в Пекин, – сказала спокойно, как о чём-то незначительном.
– Хорошо, конечно, – кивнул Олег, не меняясь в лице, – мне лететь с тобой?
– Если хочешь, – пожала я плечами, хотя внутри всё сжалось от раздражения. Ну же, скажи, что не поедешь! Прояви хоть крупицу мужской гордости, хоть щепотку самостоятельности! Дай мне воздуха! Ощущение удушья в отношениях часто возникает, когда нарушается баланс между близостью и личной автономией, когда забота превращается в контроль.
Но он, как всегда, улыбнулся своей идеальной улыбкой:
– С удовольствием составлю тебе компанию.
Я мысленно выругалась. «Да ядрёная ж ты кочерыжка!» – в который уже раз за день. Видимо, сегодня мой словарный запас решил жить без цензуры. Но, пожалуй, я поняла причину. Так часто начинаю выражаться, когда внутри закипает неразрешимый внутренний конфликт, который невозможно выразить словами. Это защитная реакция психики на подавленные, но продолжающие искать выход эмоции.
Олег – хороший. Слишком хороший. Но я не могу долго находиться рядом с ним. Его доброта душит, лишая меня права на собственные несовершенства. Его забота раздражает, потому что она не оставляет мне личного пространства. И как быть? Послать его? Было бы правильно, но нельзя. Отец будет недоволен. Да и сам Курносов не виноват. Просто у меня всё внутри в кашу: чувства, страхи, воспоминания. Всё перепутано, как старые нити, которые уже не распутать – только сжечь и начать с чистого клубка.
«Орловский, чтоб у тебя больше ничего не заработало никогда!» – внутренне, почти вся на эмоциях, высказалась я ещё раз, и тут же почувствовала, как по щекам медленно прошла горячая волна едкого стыда. Слова – они как стрелы: выпущены с тетивы эмоций, и назад их уже не вернуть, как ни старайся. Чтобы хоть как-то заглушить эту ядовитую, дурную мысль, я тайком, оглянувшись по сторонам, трижды сплюнула через левое плечо – старый, почти инстинктивный ритуал, выработанный в далёком детстве против сглаза, оставшийся в памяти от увиденной в каком-то фильме бабушкиной кухни с её запахами трав и тихим шепотом заговоров.
Потом, будто бы для усиления магического эффекта, я костяшками пальцев стукнула по столешнице снизу, под тяжёлой скатертью, тем самым заставив тонкую ложку и вилку в почти нетронутой тарелке испуганно задрожать. Все эти жесты – нелепые, до смешного примитивные, но они по-своему успокаивали: это был знак, что я ещё держу хоть какой-то контроль, пусть и всего лишь над собственными суевериями.
«Глупая, – пронеслось в голове ехидным шёпотом, – если у него действительно не заработает, ты же сама первая и пострадаешь». Мысль пронзила сознание, как порыв ледяного ветра – она была не столько логичная, сколько пропитанная интуитивным, животным страхом неминуемой расплаты за злое пожелание. Я почти наяву представила себе сатисфакцию вселенной, которая приняла облик въедливой кармы, что, как дотошный бухгалтер в нарукавниках, настойчиво записывает в свою толстую книгу все наши долги и последующие расплаты. От этой напряжённой внутренней игры в виноватую и расплачивающуюся у меня даже голова закружилась; будто в висках кто-то завёл крошечную, но очень быструю мельницу и с удовольствием пустил её в работу.
Нет, этого было определённо мало. Так дальше продолжаться не может, просто не должно. Я отчётливо ощутила, как глухое раздражение стремительно превращается в нарастающее, липкое беспокойство – уже не от самого Орловского, а от собственной унизительной неспособности управлять своими же чувствами. Срочно нужен был выход – физический, очевидный, немедленный. Пожаловаться кому-то, выплеснуть всё в слезах? Рассердиться в голос, разбить что-нибудь? Или просто выйти на улицу, на набережную, жадно вдохнуть солёный морской воздух, чтобы разум хоть немного успокоился и пришёл в себя? Мысли метались, как испуганные птицы в тесной, ржавой клетке.
Я с силой прижала холодную ладонь к горячему лбу, чувствуя, как по щекам снова катится тёплая волна – теперь не столько от жара, сколько от всепоглощающего стыда и накопившейся усталости. Эти маленькие, глупые ритуалы и бесконечные самообвинения – мои привычные способы выживания, но они уже совершенно не помогают, они лишь ярче подчёркивают полное бессилие. Надо было что-то делать: либо распустить эту эмоцию во внешний мир – громко, яростно, не церемонясь, либо найти тихий, честный и безопасный способ перевести дыхание.
«Хватит», – приказала я себе тихо, но твёрдо, как уставший командир своим солдатам перед последним, решающим штурмом. Подумала о самом простом, о том, что доступно прямо сейчас: долгая прогулка, чашка крепкого кофе, ещё одна успокоительная таблетка, может быть, разговор с тем единственным человеком, кто точно не будет судить. Что угодно, лишь бы выпустить это напряжение наружу, а не копить в себе. Потому что если эту внутреннюю бурю не выпустить немедленно, она начнёт медленно, но верно дробить изнутри, и тогда уже никакие плевки через плечо и троичные постукивания по деревяшке точно не помогут.