Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 66
Я произнесла пару ласковых. Негромко, почти шепотом, чтобы не дай бог не услышал тот, кто осмелился потревожить мой покой, нарушив хрупкую утреннюю тишину. Но слова выбрала самые забористые – такие, что если бы стены этого отеля умели краснеть, они бы вспыхнули, как маков цвет. Высказала все, что накипело, выдохнула – и неожиданно для самой себя улыбнулась.
В памяти всплыл образ одного мальчишки из детдома. Был у нас там один умелец, редкостный, непризнанный гений своего дела, которого звали Серёжа, а фамилия у него была под стать умению крепко выражаться – Негодяев. Да, такой вот наградил кто-то. Может, родители, а может, кто из начальства детского дома «постарался».
Серёжка не просто ругался матом – он на нём разговаривал, как на родном, виртуозно вплетая крепкие выражения в ткань речи, и когда я его слушала, казалось, что говорит детдомовский хулиган, внутри которого спрятался непризнанный поэт нецензурной лексики. Каждое его слово ложилось с идеальной точностью в ритм и смысл, словно он подбирал рифмы к событиям из собственной непростой жизни. Эх, какая досада, что ничего толком не помню из его перлов – сейчас бы они пришлись как нельзя кстати!
Я натянула непослушный шёлковый халат, который почему-то всё время норовил сползти с плеч, и, морщась от резкой потери тепла, похромала к двери, стараясь наступать на раненую ногу как можно реже. Она всё ещё ныла тупой, изматывающей болью, будто капризный ребёнок, требующий внимания и щедрую порцию обезболивающего.
– Кто там? – спросила я, с трудом заталкивая раздражение поглубже.
– Доброе утро, солнышко, – послышался до тошноты знакомый голос Олега.
Я закатила глаза так сильно, что на миг заболели глазные яблоки. В груди, как всегда при его появлении, вспыхнула целая буря чувств, только теперь – из совершенно другой, неприятной категории. Если раньше мне казалось, что этот человек способен согреть своим теплом, то теперь захотелось послать Курносова куда подальше, желательно в путешествие в один конец. Я ведь только что провела несколько драгоценных часов в объятиях Романа – пусть это всего лишь сон, плод моего воображения, но это были объятия, в которых ощущались дыхание, жизнь, настоящая страсть.
И теперь, когда этот «солнышко» со своим липким, приторным тоном бесцеремонно лезет в мой утренний воздух, меня буквально передёргивает. Да сколько можно! От его бесконечных «милая», «родная» уже физически тошнит, будто от переслащенного варенья. Но я постаралась сдержаться – хотя бы ради элементарного приличия.
– Да, привет, – ответила я максимально нейтральным голосом, стараясь, чтобы он не надумал себе чего-то лишнего.
– Как ты себя чувствуешь? Может, откроешь дверь?
– Прости, не могу. Плохо себя чувствую, – сказала я и сразу поняла, что зря добавила последнее.
– Может, «Скорую помощь» вызвать?! – мгновенно всполошился Олег, и я мысленно хлопнула себя по лбу. Ну вот, началось его в колхозе утро!
– Нет-нет, – поспешила я успокоить его. – Это не нога, просто голова сильно болит. Спала плохо, – соврала, надеясь, что он не почувствует фальшь в моем голосе.
– А, ну тогда хорошо, – с явным облегчением выдохнул Курносов, а потом запутался в собственной вежливости. – То есть, конечно, ничего хорошего в этом нет… то есть я хотел сказать… твою ж налево…
Я невольно усмехнулась – хоть что-то живое и неподдельное в нём проскочило.
– Всё в порядке. Увидимся в обед, – сказала я, стремясь поскорее закончить этот разговор.
– Да, конечно! – тут же оживился он. – Я зайду за тобой ровно в час!
– Договорились, – машинально ответила и прислушивалась, пока его уверенные, размеренные шаги не удалились по коридору.
Вернулась в постель, но сон теперь не шёл. Скомканные простыни казались холодными. В голове навязчиво крутилось одно и то же: что мне, чёрт побери, делать дальше? Леднёв хочет, чтобы я была с Олегом. Мариша думает точно так же. Даже я сама, если рассуждать логически, вроде как не возражаю – на бумаге получается сплошной плюс: надёжный, внимательный, симпатичный… А вот внутри всё протестует, кричит и сопротивляется. Чем дальше, тем меньше хочется его видеть.
Слишком уж он какой-то правильный. Гладкий, аккуратный, выверенный – как человек без единого шва, без единой царапины. А такие пугают. В жизни всё живое имеет изломы, трещины, острые углы. А он – будто пластмассовый манекен, с набором стандартных фраз и комплиментов, заранее отрепетированных перед зеркалом. В нем нет тайны, нет безумия, нет той самой жизни, по которой я так изголодалась.
Ведь знаю, как это бывает: когда мужчина слишком старается, значит, чего-то добивается. И готов терпеть любые мои выходки, любые капризы, лишь бы достичь своей, пока еще не озвученной, цели. И чем больше он готов стелиться передо мной, превращаясь в услужливую тень, тем сильнее во мне просыпается желание вытирать об него ноги. Это не гордость, не злость – это какой-то первобытный, животный инстинкт, защитная реакция на подступающую слабость. Курносов же с каждым днём становится всё мягче, послушнее, удобнее… почти как плюшевый коврик у двери. Но зачем мне коврик, пусть даже самый дорогой? Я не хочу!
Решила – всё, хватит этих ядовитых мыслей, разъедающих душу. Надо срочно отвлечься, переключить внимание. Пойти на шопинг. Одной, естественно. Если потащу с собой Олега, он будет стоять рядом с выражением вселенского страдальца на лице и на любой мой вопрос монотонно бубнить: «Тебе идёт всё». Нет уж, спасибо, такой компании мне не надо.
Выпила таблетку, оделась в первое, что попалось под руку, кое-как уложила непослушные волосы, которые сегодня жили своей жизнью, и спустилась вниз. В просторном, залитом утренним светом холле гостиницы я подошла к стойке и попросила метрдотеля вызвать мне такси. «Только чтобы водитель говорил по-английски, пожалуйста», – предупредила я, заранее готовясь к языковому барьеру. Тот услужливо улыбнулся, изобразил почтительный поклон и уже через пару минут лично вывел меня к сверкающей чистотой машине.
Я села в прохладный салон и приготовилась к привычному танцу с переводчиком в телефоне, но таксист, пожилой мужчина лет шестидесяти пяти, с европейскими чертами лица и добрыми морщинками в уголках глаз, вдруг повернулся и сказал на чистейшем, почти забытом здесь русском языке:
– Куда едем, девушка?
Я даже растерялась, на мгновение потеряв дар речи.
– О, так вы русский? – наконец нашлась я.
– Да, – кивнул он с лёгкой, ностальгической улыбкой. – Перебрался сюда в начале бурных девяностых. Вот и живу. Жена китаянка, двое детей, четверо внуков – интернациональное счастье, – усмехнулся он. – Решил вот к пенсии немного подработать, чтобы не заскучать. Так куда направимся?
Я объяснила, что хочу устроить себе шопинг-терапию, и попросила показать, где здесь можно по-настоящему разгуляться по магазинам.
– Ну что ж, повезу вас по злачным местам, – сказал он, хитро подмигнув мне в зеркало заднего вида.
Я невольно рассмеялась. Он принадлежал к тому редкому типу людей, с которыми с первой же минуты чувствуешь себя легко и спокойно, будто знаешь их сто лет. Чтобы не мучить старика бесконечными остановками и ожиданиями, я предложила арендовать его вместе с машиной до самого обеда. Иван Сергеевич – так он представился – охотно согласился. И мы поехали кататься по незнакомому Порт-Артуру.
Сначала я добросовестно заходила в бутики с холодным, безразличным светом, щупала невесомый шелк, примеряла какие-то безумно дорогие, кричащие своей роскошью платья, но хватило меня ровно на пять минут. Всё казалось ненастоящим, искусственным – как будто декорации к чужой, красивой жизни. Тогда я вернулась в такси и попросила Ивана Сергеевича стать моим гидом на сегодня.
– Тут всё на китайском, я ни слова не понимаю, – с досадой призналась я.
Он усмехнулся, плавно включил поворотник, уводя машину с оживленной торговой улицы, и сказал:
– Ну что ж, девушка, пристегнитесь покрепче. Сейчас я покажу вам настоящий Порт-Артур – не тот, что на глянцевых открытках для туристов.
Мой спутник оказался человеком рассудительным, спокойным, из тех, кто не тянет одеяло на себя и не пытается заполнить собой всё пространство. Не задавал лишних вопросов, не лез с непрошеными советами, не пытался понравиться дешёвой любезностью. Говорил мало, но каждое его слово ложилось ровно, как камни в старой кладке – с опытом, с пониманием меры и веса сказанного. Было в нём что-то простое, надёжное, как в человеке, прошедшем уже все свои войны, и внутренние, и внешние, и не собирающемся больше никому ничего доказывать. Он обрёл тот покой, который приходит лишь с годами.
Когда я, больше из вежливости, чем из искреннего любопытства, попросила рассказать о семье, он сделал это охотно, без позы, без приукрашивания своей истории. Рассказал, как после эмиграции, в начале девяностых, когда мир вокруг трещал по швам, устроился разнорабочим, а через месяц встретил её – ту, что потом стала его женой и целым миром.
– Зашёл однажды в кафе на углу, где она работала официанткой. Маленькая, хрупкая, с длинной тёмной косичкой и глазами, как у ребёнка, – огромными и доверчивыми. Сначала просто кофе приносила, потом – улыбаться начала, робко так, одними уголками губ. А потом и всё остальное как-то само собой сложилось.
Между ними сразу появилась симпатия, тихая, настоящая, без бурь и трагедий, но с тем тёплым светом, который бывает только в начале чего-то важного и настоящего.
– Мы тридцать лет вместе, – сказал Иван Сергеевич, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность, – и знаете, всё так же здороваемся утром поцелуем. Моя Руолан… по-русски это значит орхидея. Прекрасный человек. Живём душа в душу, как говорится.
Я невольно улыбнулась, слушая его. «Господи, как же вам завидую», – пронеслось в голове, но, конечно, не сказала этого вслух. Не тот человек, чтобы распахивать перед ним душу. Да и не привыкла к такому. О себе не рассказываю никому – привычка, выработанная годами, проведёнными между казёнными стенами детского дома и равнодушными лицами воспитателей. Там быстро учишься, что твоя душа – это единственное, что у тебя есть, и её нужно прятать подальше.