Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 65
Вскоре мы вернулись в отель. Я могла бы остаться в больнице еще на сутки, но зачем? Ведь со мной и правда ничего особенного не случилось. В дверях ванной остановилась и удивилась: плитку уже успели заменить. На полке, где недавно лежала разбитая подставка для мыла, теперь красовалась новая – точь-в-точь такая же, только ослепительно блестящая, будто её отполировали для музейной витрины. Всё сияло чистотой, словно никакого утреннего безумия и не было. Ни пятна крови, ни трещины на полу – даже запах стал другим, стерильным, как в операционной.
«Быстро работают», – подумала я, с неохотой признавая организованность и дисциплину местного персонала. Китайцы и правда умеют превращать хаос в порядок, будто живут в мире, где всё можно починить, стереть, начать заново. Только вот людей так не заменишь, как бы того ни хотелось. Особенно в личной жизни. Это в общественной – «незаменимых у нас нет», а когда речь идёт о делах сердечных, тут порой такие экземпляры встречаются, о которых, встретив однажды, станешь потом всю жизнь вспоминать.
Я опустилась на кровать, вытянула ногу. Боль дремала глубоко внутри, как зверёк, спрятавшийся под кожей: не шевелится, но всё время напоминает о себе. Обезболивающее уже начинало сдавать. Подумалось, что последние полгода с моими ногами вечно что-то приключается. То лодыжку в Захлюстинске подвернула, то осколок в Порт-Артуре угодил. «Наверное, хватит мне уже за пределы Москвы выезжать. Ну, до конца года, по крайней мере, а то в третий раз вернусь в гипсе, этого мне только не хватало!»
Олег, предусмотрительный как всегда, по пути купил таблетки и оставил их на тумбочке. «Если станет больно, принимай, не геройствуй», – сказал, глядя с той своей спокойной уверенностью, от которой почему-то хотелось не спорить, а послушаться. Я улыбнулась – больше из вежливости, чем от умиления. С одной стороны, пустяк – рана не опасная, пару недель, и только маленький след останется. А с другой... я ведь застряла в чужой стране, между прошлым и будущим, между болью и какой-то странной, липкой усталостью.
Что я делаю здесь, в Китае? Зачем эти ярко подсвеченные здания за окном, эти непонятные вывески, чужая речь, в которой нет ни одной понятной интонации? Чем мне дальше тут заниматься? Смотреть достопримечательности, улыбаться на фотографиях, будто мне весело? Когда внутри всё гулко, как в пустом храме после службы, когда прихожане и священнослужители разошлись.
Я представила, как Олег ведёт меня к Великой Китайской стене – ветер, флаги, туристы, шум. Его рука на моей талии, улыбка, фото на память. Казалось бы, романтика. Но в моём воображении вся эта сцена выглядела какой-то фальшивой, как реклама идеального отпуска. Мне даже думать об этом было лениво. Ни желания нет, ни интереса. Только вежливая усталость и тягостное ощущение долга. Даже встречи с представителями рекламного бизнеса, порученные Леднёвым, казались просто пунктом в отчёте, галочкой в списке. Но я не могла позволить себе подвести его. Хоть что-то в этой жизни должна довести до конца.
К вечеру Олег предложил спуститься в ресторан. Помог дойти, подставил руку – не навязчиво, но так, чтобы чувствовала тепло его ладони и ту тихую силу, которая всегда притягивает женщин.
Заведение было почти пустым. За окнами город мерцал огнями, и сквозь стекло всё казалось немного нереальным – будто мы сидим внутри аквариума, а снаружи медленно плывёт чужая жизнь. Мы заказали ужин, и разговор тек легко, без усилий. Олег говорил о работе, я отвечала рассеянно, иногда ловила себя на мысли, что просто слушаю его голос, не вникая в слова. Он рассказывал что-то, впервые за много времени отвлёкшись от событий вековой давности, о поставках, о маркетинге, а я наблюдала, как свет лампы ложится на его лицо, подчеркивая линию скул.
Иногда наши взгляды встречались – ненадолго, но достаточно, чтобы воздух между нами уплотнялся. В нём было что-то нежное, почти домашнее, и одновременно – ожидание. Я ловила себя на мысли, что он мне нравится. Не как мужчина, от которого кружится голова, а как человек, рядом с которым можно не бояться. И от этого становилось тревожно – как будто сама себя предаю, позволяя чужому теплу заполнять ту пустоту, которую оставил Роман.
Позже, у дверей моего номера, Олег снова проявил себя с тем же вежливым упорством. Помог дойти, поправил палантин, и вдруг – почти без паузы, без слов – поцеловал. Не робко, не наудачу, а мягко, уверенно. Его губы были тёплые, терпеливые, и во всём этом ощущалось столько заботы и нежности, что я невольно ответила. Неосознанно, как если бы хотела убедиться: ещё способна чувствовать.
Поцелуй был долгим, тихим, будто оба мы боялись вспугнуть этот хрупкий момент. В нём не было страсти, только нежность и сдержанное, мужское желание, как ток под кожей. И всё же я поняла – дальше нельзя. Не потому что не хочется. А потому что не могу. Не так. Не с ним. Не сейчас.
– Спокойной ночи, Олежек, – сказала я тихо, почти ласково, будто благодарю за что-то важное, но несказанное, – после этого мышкой юркнула в проём, закрыла за собой дверь. Прислонилась к ней спиной, выдохнула. В комнате стало вдруг очень тихо. Только где-то вдалеке шумел кондиционер, и моё сердце отбивало ритм, не похожий на покой. «Ну что же я за человек, а?» – мысленно проворчала, глядя на отражение в зеркале напротив кровати. – «Он старается, ухаживает, заботится, а я… даже близости боюсь. Как будто во мне всё выжжено».
Мне стало стыдно. Не за отказ – за холод, за тот бесконечный внутренний лёд, что будто поселился под кожей и теперь не тает ни от нежности, ни от слов, ни от взглядов. Олег рядом, живой, тёплый, надёжный. И всё равно я словно смотрю на него через стекло, за которым тихо идёт снег.
Я представила, что было бы, если бы позволила. Его руки на моём теле, осторожные поцелуи, шепот… и тут же отогнала эти образы. Не потому что неприятно, нет… просто – не моё. Не сейчас. И не с ним. В этой мысли было что-то безнадёжное, как в запоздалом признании. «Он ведь не зверь, не глупец, понял бы всё, – попыталась оправдаться перед самой собой. – Только… зачем? Чтобы потом всё стало… совсем пустым?» Я усмехнулась – сухо, нервно, без тени радости. «Вот уж сцена! – мысленно хмыкнула. – Лежу перевязанная, с таблеткой обезболивающего в желудке, а он – рядом со своей заботой. “Тебе не больно, солнышко?” – нежно так. А потом аккуратно, чтобы не задеть повязку… Господи, да это же комедия абсурда!»
От этой нелепой картинки стало только горше. Смех соскользнул в глухое отчаяние. Я опустилась на кровать, как садятся в сугроб во время длительного перехода, – без сил, лицом в подушку. Она пахла свежестью и чем-то медицинским, и этот запах отчего-то вдруг напомнил больницу, где лежала днём, – холодные перила каталки, белые лампы, Олег идёт рядом, его встревоженные глаза.
– Он ведь хороший, – прошептала в темноту, не открывая глаз. – Просто не мой.
Мозг, уставший, но упрямый, не дал заснуть. Он, как плохо воспитанный ребёнок, метался между окнами и мыслями, требуя внимания: то новостную ленту открой, то посмотри коллекцию платьев, то клип, где всё красиво и счастливо. Пальцы листали экран, глаза видели, а душа – нет. Всё было одно и то же, как белый шум. Наконец, силы кончились. Смартфон выскользнул из руки и мягко шлёпнулся на кровать рядом. Я медленно провалилась в сон – густой, вязкий, как кисель из утомления и недосказанности.
Там, во сне, всё смешалось: огни ночного Пекина, хриплое дыхание кондиционера, боль в ноге, прикосновение Олега. И вдруг… – Роман. Он появился так, как всегда приходил в мою память: не из света, а из темноты. Возник неподвижно, но я знала – он здесь. Не видела лица, только очертания – силуэт, запах кожи, тот самый жар, который невозможно спутать. И взгляд. Обжигающий, требовательный, как в ту ночь, когда между нами уже не осталось слов.
Сердце моё, предатель, вздрогнуло. Не от радости, нет. От боли – той самой, резкой, как укол в ногу днём. Я проснулась от собственного биения крови, будто кто-то тронул старую, не до конца заросшую рану. Посмотрела на часы. Спала всего двадцать минут! Но… у меня нет слов, чтобы описать, что Роман вытворял со мной в этом сне! Я была в его руках словно глина, из которой страстный, опытный и, без преувеличения, гениальный скульптор создавал произведение искусства. Каждое движение, прикосновение, шепот, взгляд – как штрих карандаша на бумаге, как нота в симфонии, как капля краски, превращающая пустое полотно в шедевр.
Я была холстом, на котором великий художник рисовал самую прекрасную женщину на свете. Я была мукой, сливочным маслом, сгущёнкой, взбитыми сливками – всё смешивалось в единую сладкую субстанцию, из которой талантливый шеф-повар выковывал торт, призванный таять во рту, даря экстаз и наслаждение. Каждое ощущение было усилием мастерства, каждое прикосновение – вызовом, который принимала с трепетом и восторгом.
Но, как это всегда бывает, все сны кончаются одинаково. Внезапно. В номере зазвонил телефон. Я едва успела раскрыть рот, чтобы принять ещё одну порцию страсти, как реальность врезалась мне в лицо. Глаза распахнулись, нахлынула холодная, непримиримая действительность: губы пересохли, сухо жгло во рту, страшно хотелось пить. Сердце бешено колотилось, кровь пульсировала в висках, а руки дрожали.
Ещё я замерзла – одеяло, которое так уютно защищало во сне, скользнуло на пол, превратившись в бесформенную, холодную груду. Я вскочила, стараясь унять биение сердца, стряхнуть туман сна и вернуть тело в реальность. Бутылочка воды не сразу помогла успокоить пульс, но хотя бы утолила жажду. Телефон молчал, и мне казалось, что звонок был случайным – ошиблись номером.
Я улеглась обратно, обхватила подушку, будто она могла заполнить пустоту, оставшуюся после сна. Хотелось снова провалиться в него, в тот невесомый мир, где всё было красиво, страстно и безопасно. Но едва закрыла глаза, как в дверь раздался стук – резкий, настойчивый, словно кто-то из реальности пытался ворваться в мой иллюзорный рай. Застыла. Сердце подпрыгнуло в груди, и каждая клетка тела напряглась. «Кто это может быть? – промелькнула мысль. – Неужели всё-таки Курносов решил добиться взаимности?»