Когда я впервые увидела его — незнакомца с рукой на груди, внутри всё сжалось. Он стоял в проходе поезда, растерянный и взволнованный, смотрел на меня так, будто увидел привидение. Господи, думаю, неужели мы знакомы? А потом накрыло осознание — да это же Рома из детдома! Столько лет прошло... А начиналось всё совсем иначе.
Три года назад я и подумать не могла, что прошлое снова постучится в мою жизнь. В тот день я еле успела на поезд, мечтая хоть на выходные вырваться из города и забыть о навалившихся проблемах. Уже в вагоне, глядя в окно на убегающие вдаль рельсы, я думала о том, как иногда хочется убежать от самой себя... Но от себя, как известно, не убежишь.
Увидев Рому, я словно провалилась в прошлое. Наш детский дом, старая двухэтажка на окраине города. Мы все были как ёжики — колючие снаружи, ранимые внутри. У каждого своя история, свои шрамы на сердце. Рома всегда выделялся — упрямый, с огромным родимым пятном на груди, он не уставал повторять, что найдёт своих родителей. А я... я старалась не думать о своих корнях. Иногда легче жить, не зная правды.
Когда наши глаза встретились в поезде, меня буквально в жар бросило. Это не просто совпадение — это судьба решила поиграть с нами. Рома изменился — возмужал, плечи шире, во взгляде уверенность. Видно, что жизнь его потрепала, но не сломала. Вижу — узнал меня, замер на полушаге.
— Маринка? — неуверенно спрашивает. — Марина Волкова?
— Она самая, — отвечаю, а в горле комок. — Сто лет, сто зим, Рома.
Сели рядом. Слово за слово — разговорились. Оказалось, он неплохо устроился — отучился, работает прорабом на стройке, своя квартира. Только вот семьи нет. Всё вспоминал наших детдомовских Аню и Петю, как они потом поженились.
— Помнишь их? — спрашивает. — У них уже двое детишек. Иногда встречаемся.
— Надо же, — вздыхаю. — А я после выпуска ни с кем связи не поддерживала. Хотелось всё забыть.
Молчит, понимает. Кому как не ему знать, что значит хотеть забыть прошлое.
Всплыли воспоминания о том, как его, совсем крошечного, подкинули к дверям детдома. А ещё о Бабе Нюре — доброй старушке, которая его на время забирала. Хотела усыновить, да здоровье подвело. Вернулся Рома в детдом сам не свой — замкнулся, озлобился.
— Знаешь, — говорит он, глядя в окно, — я ведь так и не нашёл своих родителей. Но не оставил надежды.
Его слова зацепили что-то глубоко внутри. Дом — это ведь не стены, правда? Это люди, которые тебя любят. У кого-то они есть с рождения, а кому-то приходится искать всю жизнь.
Мы сидели в купе, перебирая воспоминания, как старые фотографии. И вдруг из соседнего купе послышались громкие голоса. Мужчина что-то выговаривал пожилой женщине, та оправдывалась, голос дрожал.
Рома напрягся. Вижу — желваки на скулах заходили.
— Извини, — говорит, — сейчас вернусь.
И пошёл туда. Я за ним — мало ли что. Смотрю — в купе холёный такой мужчина лет шестидесяти отчитывает старушку, а та вся съёжилась.
— Я же просил не приезжать! — шипит он. — У меня своя жизнь, понимаешь?
А старушка плачет, платочком утирается:
— Эдик, сыночек, я же только навестить...
Рома на пороге замер, а потом как рыкнет:
— Слышь, мужик, ты бы полегче! Перед тобой пожилой человек, всё-таки! Мать твоя!
Тот аж побелел от такой наглости:
— А ты кто такой? Не твоё дело! Иди куда шёл!
— Моё! — Рома стоит как скала. — Я в детдоме вырос, без матери. А ты свою обижаешь!
Чувствую — у меня сердце заходится. Рома всегда был справедливым, всегда за слабых заступался. Не растерял своих качеств, не очерствел.
Мужчина — Эдуард этот — хотел что-то резкое ответить, но тут его взгляд упал на грудь Ромы. От волнения рубашка у того расстегнулась, и стало видно родимое пятно — тёмное, похожее на кленовый лист.
Эдуард замер. Глаза расширились, лицо побелело ещё сильнее.
— Это... это что у тебя? — голос его вдруг охрип.
— Родимое пятно, — буркнул Рома, застёгиваясь. — С рождения.
Тишина повисла такая, что слышно было, как сердце колотится. Эдуард медленно опустился на сиденье.
— Как тебя зовут? — спросил он тихо.
— Роман.
— Полное имя.
— Роман Николаевич. По документам из детдома. А что?
Эдуард закрыл глаза. Потом открыл и посмотрел на старушку:
— Мама, это он? Это... мой сын?
Меня будто громом ударило. Старушка с плачем кинулась к Роме:
— Ромочка! Боже мой! Я тебя сразу узнала! Это же ты, мой внучек!
Рома отступил на шаг, ошарашенный:
— Подождите... что происходит?
Я застыла в дверях купе, не веря своим ушам. Неужели? После стольких лет?
Эдуард встал. Руки у него тряслись.
— Я... я оставил тебя у двери детского дома, — произнес он с болью. — Тридцать лет назад. Твоя мать умерла при родах. Я был молод, испуган... Не готов к отцовству. Думал, тебе будет лучше с другой семьёй.
— А родимое пятно? — спрашивает Рома хрипло. — Откуда вы про него знаете?
— Оно у тебя с рождения. Такое же, как у моего отца. Наследственное.
Рома будто окаменел. Я видела, как внутри него борются злость и надежда, обида и что-то ещё... стремление обрести корни.
— И вы думаете, что можно вот так просто... — голос Ромы дрожал, — просто сказать «извини» после тридцати лет? После детдома, после... всего?
Старушка — бабушка Ромы! — плакала без остановки:
— Я не знала, Ромочка! Эдик сказал, что ты умер вместе с мамой! Я только недавно узнала правду...
Не выдержав, я подошла к Роме, взяла его за руку:
— Ты как?
Он посмотрел на меня потерянно:
— Не знаю, Марин. Всю жизнь искал, а теперь... не знаю, что делать с этой правдой.
Эдуард опустил голову:
— Я не прошу прощения. Я знаю, что не заслуживаю его. Но... я искал тебя последние пять лет. После того, как мама узнала правду. Мы нашли детский дом, но там сказали, что ты уже выпустился...
Я почувствовала, как Рома напрягся. Всю жизнь мечтал найти родителей — и вот, они сами его нашли. Но за это время внутри накопилось столько обиды, столько вопросов...
— Мне нужно подумать, — сказал он наконец. — Всё это... слишком неожиданно.
Мы вернулись в наше купе. Рома молчал, глядя в окно. Я не лезла с расспросами — понимала, что ему нужно время. Просто сидела рядом. Иногда молчание ценнее тысячи слов.
— Знаешь, — наконец произнёс он, — я ведь представлял эту встречу сотни раз. Думал, что скажу, что почувствую. А теперь... пусто внутри.
— Это шок, — я осторожно коснулась его плеча. — Тебе нужно время.
— А что, если времени нет? — он повернулся ко мне. — Что, если это единственный шанс? Бабушка старенькая уже...
В его глазах читалась такая боль, что сердце сжалось. Всю жизнь Рома строил стену вокруг себя, чтобы никто не мог причинить ему боль. А теперь эта стена рушилась.
— Знаешь что, — говорю, — давай сначала выпьем чаю. А потом решим, что делать дальше.
Он кивнул, благодарный за эту маленькую передышку. Мы пили чай, говорили о пустяках, старательно обходя главную тему. А потом он всё-таки решился.
— Пойдём, — сказал он, вставая. — Хочу ещё поговорить с ними.
Мы вернулись в соседнее купе. Эдуард и его мать сидели тихо, ожидая. Когда мы вошли, старушка вскинула голову, в глазах надежда.
— Я не готов называть вас отцом, — сказал Рома прямо. — И не знаю, смогу ли когда-нибудь простить. Но я хочу услышать всю историю. С самого начала.
Эдуард кивнул:
— Конечно. Спрашивай о чём угодно.
— О моей маме. Кто она? Как вы познакомились? Как она... умерла?
И Эдуард начал рассказывать. О том, как влюбился в молоденькую медсестру Светлану. Как они планировали свадьбу после рождения ребёнка. Как начались осложнения во время родов... Как он, двадцатипятилетний парень, остался один с младенцем на руках.
— Я был трусом, — говорил он, не глядя на Рому. — Не справился. Решил, что в детском доме тебе будет лучше, чем со мной. Маме сказал, что вы оба умерли.
— Зачем? — в голосе Ромы звучала боль.
— Она болела тогда. Врачи сказали — никаких потрясений. А потом... потом стало поздно говорить правду. Годы шли, ложь росла как снежный ком.
Старушка — бабушка Ромы — взяла его за руку:
— Когда я узнала правду, я заставила Эдика искать тебя. Пять лет мы искали, Ромочка.
Я сидела тихо в уголке, наблюдая за этой встречей трёх поколений. Не моё дело вмешиваться, но сердце разрывалось от сочувствия. К Роме — брошенному ребёнку. К старушке — обманутой матери. Даже к Эдуарду — человеку, который всю жизнь нёс бремя своей ошибки.
— У меня есть фотографии твоей мамы, — сказал Эдуард тихо. — И твои, младенческие. Я никогда... не выбрасывал.
Рома кивнул, сжав губы. Я видела, как трудно ему справляться с эмоциями.
— Можно мне... можно взглянуть? — наконец спросил он.
Эдуард достал из внутреннего кармана пиджака потрёпанный бумажник. Оттуда — пожелтевшую фотографию молодой светловолосой девушки. Подал Роме.
— Вот. Это Света. Твоя мама.
Рома взял фотографию дрожащими руками. Долго всматривался в черты лица.
— У меня её глаза, — сказал он тихо. — Я всегда думал — в кого я такой светлоглазый...
— В неё, — кивнула бабушка. — Вылитая Светочка.
Мы просидели в том купе до поздней ночи. Я несколько раз порывалась уйти, дать им побыть одним, но Рома каждый раз удерживал меня:
— Останься, пожалуйста. Мне так легче.
И я оставалась. Слушала рассказы о семье Ромы, о его дедушке-фронтовике, о том, как его родители познакомились. Эдуард говорил, бабушка дополняла, иногда поправляла. Постепенно лёд таял.
Перед тем как разойтись по своим местам, бабушка обняла Рому:
— Можно? — спросила неуверенно, и когда он кивнул, прижалась к нему. — Родненький мой. Нашёлся.
Я видела, как окаменели плечи Ромы, но через мгновение он неловко обнял старушку в ответ. Эдуард стоял рядом, не смея приблизиться.
Вернувшись в купе, Рома долго молчал. Потом заговорил — глухо, не глядя на меня:
— Знаешь, я столько лет мечтал найти родителей. Представлял, как это будет... А теперь не знаю, что чувствовать. Рад? Зол? Обижен?
— Все сразу, наверное, — ответила я тихо. — Такое не переварить за один вечер.
— Да уж, — он горько усмехнулся. — Тридцать лет ждал, можно и ещё немного подумать.
Я коснулась его руки:
— Что теперь? Будешь общаться с ними?
Он пожал плечами:
— Не знаю. Бабушка уже старенькая... Жалко время терять. А с ним... — он помолчал. — Сложно. Он бросил меня. Но искал потом. Не знаю, Марин.
— Время покажет, — сказала я. — Не торопись с решениями.
Мы доехали до места назначения рано утром. На перроне Эдуард протянул Роме визитку:
— Здесь мои контакты. И мамины. Мы будем ждать, сколько потребуется.
Рома взял визитку, молча кивнул. Бабушка снова обняла его, всхлипывая:
— Дай Бог увидеться ещё, родненький.
Мы с Ромой пошли в разные стороны — у каждого свои дела в городе. Но обменялись телефонами.
— Позвонишь? — спросил он. — Расскажешь, как отдохнула?
— Обязательно, — пообещала я.
Через месяц мы встретились снова. Я позвонила ему сама — хотела узнать, как он, как сложились отношения с новообретённой семьёй.
— Созванивались пару раз, — сказал он, когда мы сидели в кафе. — В следующие выходные еду к ним. Бабуля настаивает.
— А с отцом?
— С Эдуардом, — поправил он меня. — До «отца» ещё дожить надо. Но... общаемся. Он не давит, не оправдывается. Просто рассказывает о семье, о маме.
Я видела, что в нём что-то изменилось. Будто груз с плеч упал — тот самый, что он носил всю жизнь. Груз неизвестности.
— Знаешь, — сказал он, улыбаясь, — я ведь тогда сам, как и Эдуард, от ответственности бежал. Домой не хотел возвращаться, с прошлым связываться. А оно само меня нашло. Видно, от судьбы не уйдёшь.
Я кивнула:
— Иногда жизнь закручивает такие сюжеты, что никакому писателю не придумать.
— Точно, — он помолчал. — Спасибо тебе, Марин.
— За что?
— За то, что была рядом. В тот вечер. Не знаю, справился бы я один...
— Ерунда, — отмахнулась я, чувствуя, как теплеет на душе. — Мы же друзья детства.
Он посмотрел на меня внимательно:
— Друзья. Да. А могли бы и не встретиться больше никогда. Представляешь?
— Не хочу даже думать об этом, — сказала я честно.
Так судьба снова свела нас — двух детдомовских ребят, разбросанных жизнью. И как знать, может, это только начало новой истории?
Каждый раз, вспоминая тот поезд, я думаю: как много в жизни решают случайности. Но бывают ли они действительно случайны? Или все встречи предопределены? Я не знаю ответа. Знаю только, что иногда стоит довериться потоку жизни — он может вынести на берег, о котором мы даже не мечтали.
Сейчас, спустя время, Рома и Эдуард постепенно выстраивают отношения. Бабушка счастлива — нашёлся внук, о котором она даже не подозревала. А я... я благодарна судьбе за этот урок: никогда не поздно обрести семью, никогда не поздно простить, никогда не поздно начать сначала.
*****
А вы верите в случайные встречи? Или всё в нашей жизни предопределено? Поделитесь своими историями в комментариях — так интересно узнать, сталкивались ли вы с подобными судьбоносными совпадениями.
*****
Спасибо вам за то, что были рядом до конца 🙏
Если Вам откликнулось — подпишитесь, чтобы мы не потерялись ❤️
📚 А у меня ещё много историй — и про радость, и про боль. Почитайте, может, узнаете себя: