Часть 9. Глава 136
Сегодня с раннего утра прифронтовой госпиталь пульсировал, словно организм, который заставили выполнять нужную, но очень тяжёлую и монотонную работу. Едва часы показали половину десятого утра, как словно разверзлись врата ада. Раненых везли сплошным, неослабевающим потоком, который, казалось, так и будет продолжаться до тех пор, пока на передовой никого не останется.
Почти непрерывно шли грузовики и бронетранспортёры, прибывали на недавно построенную неподалёку взлётно-посадочную площадку вертолеты, маленькими озабоченными животными мелькали санитарные «таблетки», чьи запылённые фары казались призрачными глазами. Каждый новый транспорт извергал из себя очередную партию «трёхсотых», их спешно складывали прямо на земле, – приёмное отделение почти сразу оказалось заполнено, – и потом поспешно убирался прочь, чтобы не мешать следующему.
Хирургические команды вкалывали без передышки, перехватывая эстафету друг у друга, понимая, что прямо здесь и сейчас продолжается безмолвное состязание со старухой с косой, которая маячит за каждой ширмой в ожидании, когда можно будет замахнуться своим острым оружием.
Хирург Дмитрий Соболев, едва пришёл утром в отделение, будто врос в пол возле операционного стола. Его спина давно уже протестовала тупой болью, веки наливались свинцом от слепящего сияния ламп и последних трёх почти бессонных ночей, когда спать приходилось только урывками, но пальцы двигались с той же цепкой уверенностью, а команды вылетали, как выстрелы: точные, без осечек. С очередным рейсом потрепанный Ми-8, чьи борта были изъедены осколками, – привезли сразу пятеро «трехсотых».
Один из них сразу приковал взгляд военврача Соболева: боец, чье тело, казалось, уже сдалось, не дожидаясь финального удара. Кожа его приобрела сероватый оттенок, пульс еле угадывался под пальцами – тонкий, как паутинка, – а дыхание вырывалось с хрипотцой, и каждый рывок легких выталкивал из приоткрытого рта розоватую пену, которая стекала по подбородку, оставляя соленый привкус на воздухе.
– На стол его! Шевелитесь! – сказал Дмитрий, хватая ножницы и одним махом разрывая на раненом куртку, покрытую коркой засохшей крови, глиной и запахом пороха, который въедался в ноздри, как напоминание о только что покинутом кошмаре.
Предварительный стремительный осмотр, – на более тщательный времени не осталось, счёт пошёл на минуты, – развеял последние иллюзии: крохотное, обманчиво ровное отверстие на левой стороне груди маскировало внутри настоящий вихрь разрушений – повреждённые ткани, истекающие жизнью перебитые сосуды.
– Торакоабдоминальное ранение, – выдохнул военврач Соболев, поворачиваясь к анестезиологу Пал Палычу Романенко. – Осколок вошел сбоку, прошил грудину и ушёл ниже – в брюшину. Пронзил всё по пути: легкое, перегородку, печень. Полный набор, – слова хирурга звучали ровно, как протокол, но в голове у каждого в бригаде уже вспыхивала карта бедствия: осколок, размером с гвоздь, вонзился под острым углом, пробив правое легкое на входе и прорвав диафрагму – ту самую мышечную стену, что разделяет дыхание и пищеварение, – и застрял в печени, где теперь сочился яд внутреннего кровотечения, снижая давление и окрашивая вены в пепельный цвет.
– Катастрофа в разгаре, угроза жизни на пике, – подхватил ассистировавший Соболеву военврач Жигунов, пока медсёстры расставляли подносы с инструментами, шурша перчатками, словно сухими осенними листьями. – Дима, плевралка, полагаю, залита под завязку – литра полтора, если не больше. Давление скатывается в ноль, Пал Палыч, следите за ним.
Романенко тем временем устроился у головы пациента, его пальцы в латексе ловко вставляли катетеры и сенсоры, соединяя тело с сетью аппаратов, которые пищали и мигали, как нервная система на пределе. Лицо Пал Палыча застыло в маске сосредоточенной мрачности, где каждый взгляд на дисплей был, как удар по нервам.
– Шок на третьей грани, все от той же потери крови – она рекой внутри, – пробормотал он низко, почти себе под нос. – Коллеги, предлагаю не связываться, боец уже уходит…
– Ни шагу назад, – рубанул военврач Соболев, его глаза сузились, оценивая цифры на экране. – Держаться! Сейчас мы этому осколку покажем, кто тут главный!
Гардемарин, чья фигура в зеленом костюме казался продолжением самого стола, коротко кивнул, не тратя слов – в такие секунды они были лишними. Он чётко знал: в такие моменты его работа – не просто помощь, а симбиоз: предугадывать, куда полетит скальпель, подавать зажим до того, как Соболев попросит, сканировать поле операции вторым зрением, ловить то, что ускользает от главного. В этой операционной, где стены, казалось, давно были пропитаны эхом далеких разрывов и не так далеко с ночи слышно, как огромным страшным зверем ревёт фронт, медики сливались в один механизм – не команду, а живое тело, где каждый импульс был нацелен на то, чтобы выдернуть из пустоты еще одну судьбу, еще один вдох.
Операция стартовала мгновенно, без единой секунды на раздумья – в таких случаях промедление равнялось приговору. Пал Палыч развернулся в вихре действий у левой стороны, его пальцы в перчатках мелькали над шприцами и капельницами, вливая в вены коктейль из адреналина и плазмы, чтобы удержать давление на краю обрыва, где за чертой уже не было ни спасения, ни второго шанса. Цифры на мониторе дрогнули, выровнялись – хрупкое равновесие, как пауза перед новым ударом.
Соболев взялся за скальпель, лезвие прошло с той же бесстрастной грацией, что и всегда, проходя мягкие ткани. Торакотомия – стандартный протокол для таких ран, но каждый раз это было как вскрытие сейфа с бомбой внутри: одно неверное касание, и все развалится. Его ладони, гудящие после трёх подобных ночей, где под пальцами хрустели осколки и рвались сухожилия, вели инструмент с механической четкостью, не давая эмоциям даже шевельнуться.
Едва полость распахнулась, как из нее вырвался густой поток – темная, почти чёрная жидкость, накопившаяся в легочном мешке, хлынула наружу, забрызгивая всё вокруг и заставляя воздух в комнате пропитаться металлическим привкусом.
– Отсос, срочно! – выкрикнул военврач.
Медсестра Зиночка, не моргнув, подхватила гибкую трубку аспиратора и прижала ее к ране; машина ожила с низким, вибрирующим рыком, жадно засасывая жидкость, пока та не перестала течь ручьями, а только каплями.
– Полтора, нет, два с половиной литра минимум, – выдавил Соболев сквозь стиснутые зубы, прикидывая объем по лужам на полу и скорости откачки. – Ёлки, как он вообще продержался в той тряске до нас? Дорога – сплошной тест на выживание.
Источник хаоса выплыл на поверхность почти сразу: зияющая прореха в правом легком, где осколок оставил рваный след, истекающий свежей струей. Соболев не стал тратить время – зажим клацнул на сосуде, фиксируя его, а потом игла прошлась по краям, стягивая их в плотный рубец. Кровь унялась, полость опустела, и врач методично промокнул её салфетками, проверяя каждый сантиметр на скрытые трещины, прежде чем позволить легким чуть-чуть расслабиться.
Это был перерыв, не победа – осколок все еще таился глубже, в брюшине, как мина с часовым механизмом.
– Переходим к животу, – пробормотал Дмитрий больше для себя, чтобы собрать мысли в фокус, чем для бригады, чьи лица он едва замечал от усталости. – Эта дрянь где-то внутри, и она не даст нам передышки.
Сменив поле, они добрались до диафрагмы – той тонкой, но упругой преграды, что держит легкие над внутренностями, – и увидели её в печальном состоянии: осколок прорвал, как тупой нож бумагу, оставив рваный край. Ниже, в теплой полости живота, маячила печень – орган, который для любого хирурга был как лабиринт из стекла и нитей: пористый, набитый сосудами, где кровь циркулирует под таким давлением, что один неудачный стежок мог вызвать фонтан, способный затопить всё вокруг и унести остатки сил пациента.
Соболев нагнулся ближе, его дыхание участилось под маской, а по вискам заструился пот, который Зиночка успевала промокать прежде, чем он упадёт на тело. Операционная затаила дыхание – только мерный писк датчиков, отсчитывающий пульс и сатурацию, да редкие, скупые указания: «Зажим слева», «Салфетку».
Пал Палыч не отрывал глаз от экранов, его руки то и дело корректировали дозировку – каплю за каплей, чтобы не перегрузить сердце, не утопить мозг в химии. Время здесь не текло, оно сочилось, и каждая его порция была ставкой в этой тихой битве. Наконец, спустя то, что показалось вечностью – швы, тампоны, прижигание – печень сдалась: поток утих, рана превратилась в запечатанный шрам.
– Готово, – выдохнул Соболев, разгибаясь с хрустом в плечах и чувствуя, как тело протестует против этой победы. – Выкарабкается.
Он отступил, давая Гардемарину пространство для финального этапа – аккуратного ушивания, где каждый стежок должен был не просто закрыть, а укрепить. Усталость подкатила не лавиной, а как ржавчина, разъедающая мышцы изнутри: руки налились чужой тяжестью, веки потяжелели. Стянув перчатки и маску, он потер ладонью лицо, размазывая влагу, вдыхая наконец свежий воздух – или то, что здесь с натяжкой можно было так назвать.
– Ты монстр в хорошем смысле, – прошептал Гардемарин, кивая на монитор, где кривые наконец выровнялись в устойчивый ритм.
– Мы все монстры этой смены, – парировал Соболев, задержав взгляд на зеленых цифрах, которые теперь не угрожали, а обещали. – Пациент держится. Соберите его для эвакуации – дальше в реанимацию, пусть там доработают.
Еще одна судьба вырвана из статистики потерь. Но коридор за дверью уже шевелился – шаги, крики, тележки с новыми ранеными. Этот ритм – чередование тишины и хаоса – не знал пауз, он бил в унисон с далеким гулом фронта.
Несколькими часами спустя, в те редкие минуты, когда гул госпиталя приглушился до шепота – ни рёва моторов, ни топота санитаров, только далекий рокот дизеля где-то за периметром, – Соболев и Жигунов устроились в ординаторской, небольшой комнате со свежей краской на стенах и запахом кофе, что всегда витал здесь, как напоминание о пропущенных завтраках. Помещение после того, как госпиталь из палаточного превратился в модульный, стало их неким убежищем – уютным, с лампочкой под потолком, излучающей тёплый желтоватый свет, и даже кактусом на подоконнике, за которым ухаживала Зиночка.
Дмитрий, откинувшись на скрипучем стуле, вертел в руках кружку с давно остывшим чаем. Он говорил о свежем приобретении – той технике, которую только-только ввели в оборот, и его голос, обычно ровный, как поверхность скальпеля, теперь оживал, подергиваясь искрой, которую редко увидишь в операционной.
– ВАК-система, Денис, – произнес он, и слово это повисло в воздухе, как обещание передышки в бесконечном дне. – Слышал о такой?
Гардемарин отрицательно мотнул головой.
– Темнота! Вакуум для ран. Простая в обращении, но меняет всё, особенно когда вокруг сплошная грязь и осколки, – военврач сделал глоток, поморщился от горечи – чай получился слишком крепким, почти как кофе, но не дающий такой же бодрости, – и продолжил, рисуя пальцем на столе схему, словно план атаки на невидимого врага.
– Большинство случаев, с которыми мы имеем дело, от мин и взрывов – не аккуратные пулевые дырки, а развороченные кратеры в мышцах и коже, где земля, металл и инфекция смешиваются в ядовитый коктейль. Ткани напоминают обрывки бумаги, они оставляют полости, куда забивается всяческая мерзость: частички почвы и растительности, обрывки камуфляжа и всякое такое. Следишь за мыслью?
– Говори уже, умник, – усмехнулся Гардемарин. Он недавно получил весточку из дома – его супруга Катя ждала малыша, и Денис находился в счастливом состоянии духа.
– Инфекция в таких ранах разрастается молниеносно, как пожар в сухом лесу, – она вызывает лихорадку и гангрену, стирая на корню всю хирургическую работу, сколько ни старайся. Помнишь того парня, которого мы зашивали три часа, а на четвертый день ампутировали ногу из-за заражения?
– Да, жаль бойца. Но в такой спешке разве всё заметишь? Инфекция проползла, как корни под землей.
– Смотри, как это устроено, – оживился Соболев. Его глаза горели, как у мальчишки с новой игрушкой. – Берешь специальную повязку – чёрную, как ночь, с поролоном внутри, что впитывает всё, как губка. Накладываешь на рану, герметизируешь краями, чтобы ни воздуха, ни грязи не просочилось. Подключаешь аппарат – помпа размером с пачку сигарет, – и она создает отрицательное давление. Вакуум тянет из полости весь этот ад: экссудат, гной, мертвые клетки, даже бактерии, что цепляются за стенки. Не просто высасывает, а заставляет ткани сжиматься, прижиматься друг к другу, как будто рана сама себя затягивает.
Денис, сидевший напротив, слушал, не перебивая, только кивая, когда Соболев замолкал, чтобы глотнуть воздуха. Как хирург, он видел всё то же, что и Дмитрий, и понимал: уход после стола – это продолжение лечения, переход от одного этапа к другому. Только инфекция может подорвать всё, что они сделали в поту и под лампами.
Жигунов представил, как эта штука работает: помпа жужжит тихо, как будильник в кармане, а рана под ней очищается за часы, а не за дни, когда раньше они полагались на марлевые тампоны.
– По моим словам, она сокращает сроки очистки вдвое, – продолжал Соболев, наклоняясь вперед. – Инфекция не успевает пустить корни – вакуум её вымывает, как шланг грязь из канавы. Риск осложнений падает, заживление ускоряется, и вот уже через неделю можно думать о пластике, а не о том, чтобы просто не потерять конечность.
Он замолчал на миг, потирая висок, где пульсировала боль от недосыпа, и добавил, понижая голос, словно делясь секретом:
– У соседей первые пациенты уже прошли. Отправили на тыл, а оттуда – фото по цепочке, через мессенджеры. Два дня – и рана розовая, грануляции лезут, как трава после дождя. Три – и края сходятся, без гноя и прочего. Фантастика, Денис! В наших условиях, где койки в дефиците, а медперсонал на последнем издыхании…