Сергей-Царь был ядром, солнцем, вокруг которого вращалась наша вселенная. Но любое солнце существует в гравитационном поле чего-то большего. Для нашей квартиры этой силой была Маша. Если Сергей был сердцем, то Маша — душой, нервной системой и, что немаловажно, верховным главнокомандующим.
Первые дни я считал её просто приятным дополнением к Сергею. Она пахла цветами, её руки были мягкими, а голос — мелодичным. Но очень скоро я начал понимать, что её власть тотальна и простирается далеко за пределы раздачи корма и ласк.
Маша не управляла с помощью криков или приказов. Её инструментом была интонация. Одно и то же слово, произнесённое с разными оттенками, могло означать либо безоговорочную любовь, либо начало апокалипсиса.
Ярче всего это проявлялось в её зове. Когда Маша звала, бросалось всё. Все. Даже Рик, увлёкшийся уничтожением своей резиновой утки, замирал на полпути, уши торчком, и мчался на звук её голоса. Даже Рысь, демонстрировавшая полное равнодушие ко всему миру, лениво поднимала голову и, сделав вид, что так и было задумано, неспешно направлялась в ту же сторону.
Но самый впечатляющий трюк проделывала Котя. Обычно она представляла собой воплощение апатии, но стоило Маше позвать: «Котя, иди сюда!» — как старая кошка преображалась. Её мутные глаза вспыхивали, она срывалась с места с такой скоростью, что её дымчатая шкурка сливалась в единое пятно, и она прибегала первой, громко мурлыча и выгибая спину. Это было сродни чуду. Я подозревал, что Маша владела какими-то древними кошачьими заклинаниями.
Причина такой преданности была проста: Маша никогда не звала просто так. Её зов был предвестником чего-то прекрасного. То она обнаруживала закатившийся под диван мячик, то решала, что настало время всеобщих ласк, то приносила с кухни тарелку с нарезанной ветчиной или кусочками сыра. Мы бежали, потому что знали — нас ждёт награда.
И ласки её были особыми. Сергей чесал за ухом сильно, по-мужски, иногда невпопад. Ласка Маши была искусством. Она находила именно те места, которые требовали внимания: подбородок, основание хвоста, за ушком. Её пальцы были волшебными. Под её рукой даже у меня, брутального воспитанника ротвейлеров, самопроизвольно включался моторчик, и я издавал это унизительное, но блаженное «мрррррр». А у Рика на морде расплывалась настолько идиотическая улыбка блаженства, что, глядя на него, хотелось фыркнуть. Но фыркать не получалось, потому что ты сам был поглощён этим вселенским умиротворением.
Она была солнцем. Тёплым, ласковым, жизнедающим.
Но у любого солнца есть вспышки.
Я впервые столкнулся с этим, когда в порыве исследовательского зуда решил проверить на прочность рулон туалетной бумаги в гостиной. Это было fascinating. Белоснежный, упругий, он так забавно разматывался, оставляя за собой след из клочьев! Я увлёкся. Я создал инсталляцию, достойную лучших музеев современного искусства — вся комната была украшена гирляндами из бумаги.
Я услышал её шаги. Обычно лёгкие, сейчас они были тяжёлыми и отчётливыми. Я сидел в центре своего творения, гордый, как полководец после выигранной битвы.
Вошла Маша. Она не закричала. Она не ахнула. Она просто остановилась на пороге. И произнесла всего одно слово. Моё имя.
— Бетман.
Это было не теплое, зовущее «Бетман», от которого хочется мурлыкать. Это было низкое, холодное, стальное «Бэтман». Звук, от которого кровь стынет в жилах, а хвост сам собой поджимается. В её голосе не было злости. Было... разочарование. И безоговорочная власть.
Я никогда не чувствовал себя таким маленьким и виноватым. Моя бэтменская гордость испарилась. Я попытался принять вид «я просто проверял прочность государственного запаса бумаги», но это не сработало. Её взгляд, обычно тёплый, как летнее солнце, теперь был холодным, как лед.
— Что это? — спросила она тихо.
Я не смог выдержать её взгляд и опустил голову. Рик, стоявший в дверях, жалобно поскулил и спрятался за косяк. Даже Рысь, проходившая мимо, замедлила шаг и постаралась стать как можно менее заметной.
Маша не стала меня ругать. Она просто вздохнула, развернулась и ушла, оставив меня одного в моём бумажном царстве. И это молчаливое разочаование было страшнее любой взбучки от Сергея. Через минуту она вернулась с веником и совком и начала молча убирать. Я сидел в углу и наблюдал, чувствуя себя последним ничтожеством.
С тех пор я понял. Маша была не просто доброй кормилицей. Она была Законом. И горе тому, кто этот Закон нарушал.
Я видел, как этот Закон работал и на других. Однажды Сергей, наш брутальный Царь, что-то пролил на свой свежевыглаженный диван. Он не боялся ни Рыси, ни моих когтей, ни даже похода к ветеринару. Но когда Маша вошла в комнату и её взгляд упал на пятно, с Сергеем произошла метаморфоза. Он, большой, лысый и волосатый, съёжился, залепетал что-то о «несчастном случае» и поспешил протереть тряпкой, виляя перед Машей... хвостом? Нет, хвоста у него не было, но вилял он всей своей мощной фигурой. Это было одновременно смешно и поучительно.
Её авторитет был абсолютен, потому что был справедлив. Она никогда не наказывала просто так. Её гнев был всегда обоснован: разодранные обои, украденная со стола еда, «авария» в неположенном месте. И мы, звери, это чувствовали на каком-то глубинном уровне. Мы боялись не её, а её разочарования. Мы боялись лишиться её тепла, её ласк, её одобрения.
И это делало её солнце ещё более ценным. После «инцидента с бумагой» я два часа сидел под креслом, переживая. А потом Маша позвала на кухню. Обычным, тёплым, солнечным голосом:
— Бетман, Рик, Котя, идите сюда! Кто хочет творожка?
И мы понеслись. Все. Даже я, забыв о достоинстве, пулей вылетел из-под кресла. Мы мчались не просто за творожком. Мы мчались за прощением. За возвращением в лучи её благосклонности.
Она поставила миски. И пока мы ели, она погладила меня по спине и сказала тем самым, тёплым голосом:
— Всё, Бетман, мы больше не злимся. Но больше так не делай, ладно?
И я понял, что всё в порядке. Солнце снова светило. Закон был удовлетворён, и милость восстановлена.
Так я познал двойственную природу Маши. Она была и грозой, и солнцем. Она могла одним тоном заставить съёжиться всё живое в квартире, и тем же голосом — вызвать взрыв всеобщего блаженства. Она держала наш маленький, безумный мирок в идеальном балансе.
Сергей был Царём, но Маша была той силой, что ставила царей на трон и могла низвергнуть их одним взглядом. И мы, её подданные, обожали её за это. Потому что под её властью было безопасно, тепло и сыто. И это было всё, что нам, зверям, было нужно. Ну, кроме, возможно, вечной миски с кормом и бесконечного запаса туалетной бумаги для художественных экспериментов. Но последнее я теперь твёрдо поставил под запрет. Сам для себя. Из уважения к Грозе.