Григорий Иоффе
СЕРГЕЙ ЕСЕНИН
Мы все в эти годы любили…
«Анна Снегина»
Пускай о многом неумело
Шептал бумаге карандаш,
Душа спросонок хрипло пела,
Не понимая праздник наш.
На ласковые слова он был скуп. Он был искренен, а искренность не утаишь. Иногда он был слишком искренен. И это могло показаться грубостью. Кому? Ну, не ей же, конечно. Ведь он – часть ее, а как можно не чувствовать, что происходит в себе.
– Подождешь меня у метро, – сказала она.
– Сколько ж я буду ждать?
– Пока не приду.
– А если ты задержишься?
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
Далекие, милые были.
Тот образ во мне не угас…
Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас.
Он удивился, когда увидел, что она не поняла его, обиделась. Он стал убеждать ее в том, что было очевидно: в своей преданности, в своем бескорыстии. Ему нужно было в институт, что ж тут не понять?
Он был красноречив, и она кивала головой, и он дождался ее, и они встретились у метро.
Снежная равнина, белая луна,
Саваном покрыта наша сторона.
И березы в белом плачут по лесам.
Кто погиб здесь? Умер? Уж не я ли сам?
У него было много дел. Ей нужны были чувства, со всеми их оттенками, восторгом, страстью и переживаниями. Утром он торопился к делам, и не мог дождаться вечера, чтобы снова увидеть ее. Но она все меньше верила в это. Она шла одна, не поднимая глаз… Утром она улыбалась ему и не мешала на прощанье себя целовать.
– Что с тобой? – спрашивал он.
– Все в порядке, – отвечала она.
Она была его, она принадлежала ему. Но нежность, отданная ей, не возвращалась.
Ах, луна влезает через раму,
Свет такой, хоть выколи глаза…
Ставил я на пиковую даму,
А сыграл бубнового туза.
Она была заметна. Мужчины не пропускали ее и сходили по ней с ума. Это, может быть, и научило ее кокетству. Он гордился, что она выбрала его, что ему с ума сходить не надо, и удивлялся этому. И боялся ее потерять.
Он верил ей. Но она рассказывала о какой-то встрече, разговоре, о он вдруг думал: «Вот она смеется над этим парнем, рассказывая о нем. А вдруг она и с ним смеется надо мной?» Это был бред. Он сам себе не верил. Но думал так, наблюдая иногда за ней.
То кольцо надела мне цыганка.
Сняв с руки, я дал его тебе,
И теперь, когда грустит шарманка,
Не могу не думать, не робеть.
В голове болотный бродит омут,
И на сердце изморозь и мгла:
Может быть, кому-нибудь другому
Ты его со смехом отдала?
Появлялся около них третий, и он боялся уйти. А если оставлял их наедине, то каждая минута жгла его сердце. Он терял способность думать, работать. Метался, дулся, врывался вдруг в комнату, где оставались они. Он видел себя со стороны, видел ее глазами, в которых за натянутой мягкостью читал осуждение, ему было стыдно, но он не мог совладать с собой.
Может быть, кому-нибудь другому
Ты его со смехом отдала?
Однажды вечером она ушла. Она спешно собиралась, торопливо, но сосредоточенно бегала от сумки к зеркалу. Ушла, сказав, что ее пригласили.
«Может быть, кому-нибудь другому ты его со смехом отдала?» – спрашивали его глаза. Спрашивали, может быть, в последний раз. Сам он молчал, сложив руки на груди и стараясь казаться равнодушным и хладнокровным.
Я страдал… Я хотел ответа…
Не дождался…
Однажды вечером она ушла. Убежала. И в этот вечер он был один. А утром он сказал: «Наверное, лучше нам расстаться. Зачем раздражать и мучить друг друга?» Он плохо соображал, когда говорил это.
Я помню, любимая, помню,
Сиянье твоих волос…
Не радостно и не легко мне
Покинуть тебя привелось.
Одной фразы было достаточно, чтобы уничтожить всё. Она имела гордость и самолюбие. И оба эти чувства были задеты. «Меня никогда не бросали. Я всех бросала первая». Это были ее слова. Старые, случайно обронённые. Теперь всплывшие.
Конечно,
До этой осени
Я знала б счастливую быль…
Потом бы меня вы бросили,
Как выпитую бутыль…
Она только сказала: «Ты – мальчишка». И он испугался того, что сделал.
Теперь в душе печаль, теперь в душе испуг.
И сердце под рукой теперь больней и ближе.
И он ощутил вдруг: она стала чужая. Осмыслить это было невозможно. Можно только ощутить… Не дотронуться больше до ее руки, которая еще вчера была твоей… Не гладить ее волос. Никогда уже не коснутся они его лица, когда она наклонится, чтобы поцеловать его…
Он сказал глупую фразу: «Мы должны суметь понять друг друга, а ты меня не поняла. Мне ведь очень трудно, я запутан жизнью».
Любимая!
Я мучил вас,
У вас была тоска
В глазах усталых…
Глаза ее глядели устало и скорбно. Он еще пытался оправдываться. Но теперь говорила она.
– И ты меня не понимаешь. Ты хочешь везде успеть и обойтись без жертв. Я тебе нужна, но лишь настолько, чтобы не мешать тебе. А везде успеть невозможно. Нужно чем-то жертвовать.
Вы помните,
Вы все, конечно, помните,
Как я стоял,
Приблизившись к стене,
Взволнованно ходили вы по комнате
И что-то резкое
В лицо бросали мне.
Он чувствовал, что она была в чем-то права, но словно боялся допустить эту мысль в свое сознание.
Вы говорили:
Нам пора расстаться,
Что вас измучила
Моя шальная жизнь,
Что вам пора за дело приниматься,
А мой удел –
Катиться дальше, вниз.
Она опять ошиблась. И на этот раз любовь обошла ее стороной, и лишь слабо повеяла на нее теплым дыханием из-под своего лебединого крыла. Но она еще верила в любовь.
Жизнь – обман с чарующей тоскою,
Оттого так и сильна она,
Что своею грубою рукою
Роковые пишет письмена.
Он пытался обнять ее, она мягко отстранялась. Он еще не верил, не осознавал последствий своих роковых слов, он пытался бороться за сохранение разрушенного.
Она казалась спокойной. Он любил, и потому забывал о собственной гордости и самолюбии. Он сказа: «Хорошо. Я оставлю тебя. Но помни: я буду ждать, пока ты передумаешь. Я буду ждать».
Любимая!
Меня вы не любили.
Не знали вы, что в сонмище людском
Я был как лошадь, загнанная в мыле,
Пришпоренная смелым ездоком.
Пошли годы без нее. И жизнь так и не приютила его. Изредка он доставал зеленый томик, где было написано про него, и обращался к ней чужими стихами:
«Сегодня я
В ударе нежных чувств.
Я вспомнил вашу грустную усталость.
И вот теперь
Я сообщить вам мчусь
Каков я был
И что со мною сталось!»
Стихи приводили к тупику. Он растерянно отрывался от страницы и вспоминал. И не спал.
Какая ночь! Я не могу.
Не спится мне. Такая лунность.
Еще как будто берегу
В душе утраченную юность.
Конечно же, однажды они встретились. И она пришла к нему. И было все, как прежде.
Ну целуй меня, целуй,
Хоть до крови, хоть до боли.
Не в ладу с холодной волей
Кипяток сердечных струй.
Утром она собралась. Она сосредоточенно стояла перед зеркалом, и каждое ее движение говорило ему: нет, нет, она ни в чем не изменилась. Он подошел, обнял ее сзади и, посмотрев в зеркало на ее лицо со шпилькой, зажатой в губах, спросил серьезно:
«Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?»
Она не отвечала. Она ни в чем не уверилась, ни на что не решилась. Она вспоминала другие стихи и терзала ими душу, глядя на собственное усталое лицо.
Подруга охладевших лет,
Не называй игру любовью,
Пусть лучше этот лунный свет
Ко мне струится к изголовью.
Пусть искаженные черты
Он обрисовывает смело, –
Ведь разлюбить не сможешь ты,
Как полюбить ты не сумела.
Она ушла и ничего не оставила. Но разве история их закончилась? Они еще молоды.
Милая, мне скоро стукнет тридцать,
И земля милей мне с каждым днем.
Оттого и сердцу стало сниться,
Что горю я розовым огнем.
Они еще могут любить. И как знать, может быть, на одной из улиц, на одном из перекрестков, может быть, суждено еще раз встретиться этим двоим…
Далекие милые были!..
Тот образ во мне не угас.
Мы все в эти годы любили,
Но, значит,
Любили и нас.
Может быть.
Из русской поэзии:
Классика для всех. Гаврила Романович Державин (1743-1816) | Григорий И. | Дзен
Классика для всех. Константин Батюшков. «Я клялся боле не любить…» | Григорий И. | Дзен
Классика для всех. Владимир Маяковский "За что боролись?" | Григорий И. | Дзен
Классика для всех. Александр Кушнер. «Эта речка — Нева?» | Григорий И. | Дзен