Григорий Иоффе
Искренность и свежесть чувств. Страх перед самим собой. Решительная невозможность даже подумать о том, что все может когда-то закончиться. Уколы сердечной боли при подкрадывающейся ревности. И замок, так страстно и бережно выстраиваемый, который вдруг оказывается замком на песке…
О первой любви давно всё сказано. Но в юности мы не знаем об этом. И поколение за поколением повторяем пройденное.
Думал ли об этом Сергей Есенин 101 год назад, в декабре 1924 года, за год до смерти, когда писал «Анну Снегину»?
Как выразить свои чувства к поэзии Есенина, когда они захлестывают восторгом перед каждым его словом и полной беспомощностью перед невозможностью сотворить нечто, подобное хотя бы отдаленно?
Когда-то, полстолетия назад, или больше, году в 1970-м или еще ранее, я попытался это сделать. Не повторить, конечно, но хотя бы выразить.
Так появился рассказ, написанный и забытый, вынырнувший на нескольких дряхло-желтых листочках из какой-то затертой временем папки на свет именно накануне 130-летия поэта. Забытый, потому что написан был скорее для самого себя, чем с мечтой, что его ждут в каком-то издательстве или журнале.
Просто отклик, вскрик души на тогдашнее увлечение.
Таким он был написан, таким я его теперь и публикую. Хотя бы затем, чтобы напомнить очередному поколению своих современников, что был такой поэт, который писал и о них, сегодняшних, и очередную годовщину которого наша литературно-художественная общественность отметила как-то вяло и сугубо календарно.
Что ей, общественности, тем более культурной, до «Анны Снегиной»?
