Плакат Александра Родченко и Владимира Маяковского. 1923 г.
Григорий Иоффе
Ну что, граждане-товарищи, господа и дамы? По сусекам поскребли, отметили, без шума и пыли, очередную годовщину со дня рождения великого поэта, помусолили в телевизоре последние годы его жизни... Выдохнули. Теперь можно и немного поэзии. Страстной и неравнодушной. С вопросом, который по сей день на устах у каждого. Который и я несколько лет назад очень кстати позаимствовал у классика для заголовка к предпоследней, по сути - итоговой главе книги "100 лет с правом переписки. Народный роман" (вышла в 2022 году в издательстве "Петербург - ХХI век").
Соответственно, с цитаты из этой главы и начну.
Так «За что боролись?». Не я, заметьте, первый спросил. То же самое вопрошал еще в 1927 году Владимир Владимирович Маяковский в одноименном стихотворении – из тех, что не «проходят» в школе. Написанном в интересное время. С одной стороны – разгар нэпа, разгул толстосумов, и кажется поэту, что совсем угас революционный энтузиазм, «революция не удалась» и уже почти пала под натиском рынка.
А с другой стороны – не пивом же единым (накликал нам поэт пивной
бум, как в воду смотрел), и еще не все соки земли мы выпили. И «воли упадок у нашей молодежи» – дело временное, все в наших руках. Поэтому параллельно пишется поэма «Хорошо!» – навстречу 10-летию Октябрьской революции.
Светлых времен поэт так и не дождался. Можно до хрипоты обсуждать
причины, из-за которых он отказался от борьбы и свел счеты с жизнью три года спустя. Но кажется мне – ключ в этом вот самом малознакомом широкому читателю стихотворении. Он так и не получил ответа на свой вопрос.
Так и не понял, за что боролся.
Грустно, друзья мои. И до чего ж современно...
Владимир Маяковский
ЗА ЧТО БОРОЛИСЬ?
Слух идет
бессмысленен и гадок,
трется в уши
и сердце ежит.
Говорят,
что воли упадок
у нашей
у молодежи.
Говорят,
что иной братишко,
заработавший орден,
ныне
про вкусноты забывший ротишко,
под витриной
кривит в уныньи.
Что голодным вам
на зависть
окна лавок в бутылочном тыне,
и едят нэпачи и завы
в декабре
арбузы и дыни.
Слух идет
о грозном сраме,
что лишь радость
развоскресенена,
комсомольцы
лейб-гусарами
пьют,
да ноют под стих Есенина.
И доносится до нас,
сквозь губы искривленную прорезь
— «Революция не удалась…
За что боролись?..»
И свои 18 лет
под наган подставят
и нет,
или горло
впетлят в коски.
И горюю я
как поэт,
и ругаюсь
как Маяковский.
Я тебе
не стихи ору,
рифмы в этих делах
не при чем,
дай
как другу
пару рук
положить
на твое плечо.
Знал и я,
что значит «не есть»,
по бульварам валялся когда, —
понял я,
что великая честь
за слова свои
голодать.
Из-под локона,
кепкой завитого,
вскинь глаза,
не грусти и не злись.
Разве есть
чему завидовать,
если видишь вот эту слизь?
Будто рыбы на берегу, —
с прежним плаваньем
трудно расстаться им.
То царев горшок берегут,
то
обломанный шкаф с инкрустациями.
Вы владыки
их душ и тела,
с вашей воли
встречают восход.
Это
очень плевое дело,
если б
революция захотела
со счетов особых отделов
эту мелочь
списать в расход.
Но рядясь
в любезность наносную,
мы
взамен забытой чеки
кормим дыней и ананасною,
ихних жен
одеваем в чулки.
И они
за все за это,
что чулки,
что плачено дорого,
строят нам
дома и клозеты,
и бойцов
обучают торгу.
Что ж,
без этого и нельзя!
Сменим их,
гранит догрызя.
Или
наша воля обломалась
о сегодняшнюю
деловую малость?
Нас
дело
должно
пронизать насквозь,
скуленье на мелочность
высмей.
Сейчас
коммуне
ценнее гвоздь,
чем тезисы о коммунизме.
Над пивом
нашим юношам ли
склонять
свои мысли ракитовые?
Нам
пить
в грядущем
все соки земли,
как чашу
мир запрокидывая.