Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 63
…сказала себе: «Да».
За ужином Олег снова заговорил о Порт-Артуре – его излюбленной теме, которой он, кажется, дышал, жил, мечтал. Но теперь я слушала его иначе. Не из вежливости, как прежде, а с искренним интересом, в котором теплилось нечто большее: не просто уважение к собеседнику, а странное, тихое волнение, будто за словами о минувшей войне звучало признание в любви.
Мы сидели за небольшим столиком у окна, и вечерний свет, роняя отсветы на бокалы, окрашивал всё вокруг в мягкое золото. Олег рассказывал о ночи 27 января 1904 года, когда японцы внезапно атаковали русскую эскадру, и его глаза сверкали, как те самые вспышки торпед в гавани.
– Ты представляешь, Лина, какой это был ад? – говорил он, чуть склоняясь ко мне, и в его голосе звучала такая страсть, будто он сам стоял на палубе броненосца. – Они ударили без объявления войны. Повредили «Ретвизан», «Цесаревича», крейсер «Палладу». А потом началась осада… долгая, изнуряющая, страшная.
Он говорил о штурмах, которые генералы Ноги бросали один за другим, о новых, тогда ещё дьявольски современных средствах уничтожения – пулемётах Максима, гранатах, колючей проволоке. Его слова будто расчерчивали в воздухе невидимые линии фронта.
– Русские держались из последних сил, – продолжал он, – флот заперли в гавани, и моряки снимали с кораблей орудия, чтобы защищать город. Представь, люди, привыкшие к морю, спускались в грязные, пропитанные порохом траншеи, и дрались там, как пехота.
Я смотрела на него, и передо мной вставали эти тени прошлого: моряки, сражавшиеся на суше, и офицеры, стреляющие до последнего патрона. Олег говорил, а я всё больше ощущала – не просто слушаю рассказ, а проживаю его вместе с ним. Вино в бокале согревало ладонь, и от этого тепла внутри будто таяли льдинки, сковывавшие сердце.
– Один за другим уходили под воду броненосцы, – тихо добавил он. – «Полтава», «Ретвизан», «Победа», «Пересвет»... А потом – «Паллада». Это была не просто гибель флота. Это была агония целой эпохи. Уже много десятилетий, начиная с царствования Петра Великого, весь начал привыкать к тому, – а позже утвердился в этом знании, – что у русских один из самых, если не самый, мощный военный флот в мире. И вдруг его эскадру громят какие-то японцы, о которых еще сто лет назад никто слыхом не слыхивал! Сидели на своём острове, ходили в кимоно, пили сакэ и оставались в глубоком феодализме.
Он замолчал, и мы долго сидели в тишине. Только где-то рядом играл саксофон, и я подумала, что, возможно, именно в таких мелодиях и живёт память о тех, кто не вернулся. В ту ночь мы остались вместе. Я пошла на этот шаг без надрыва, без драмы. Просто так – естественно, как будто всё давно было решено за нас. И потом, когда всё закончилось, впервые за долгое время уснула спокойно – не мучимая воспоминаниями, не тоскующая.
Утром Курносов повёз меня на русское мемориальное кладбище в Люйшуне. Мы шли между белых крестов, и ветер с моря тихо шевелил листву на тополях. Воздух здесь был особенный – чистый, как искренняя молитва. В центре стояла часовня с серым куполом, и на мгновение мне показалось, будто сама земля дышит теми, кто в ней лежит.
– Здесь покоятся тысячи наших, – сказал Олег, глядя на ряды могил. – Больше двадцати семи тысяч человек. Пять месяцев они держали оборону. Японцы потеряли свыше ста тысяч. Это была жертва, но не напрасная. Они сковали огромную армию врага.
Он взял меня за руку, и его пальцы были тёплыми, живыми, такими, что мне захотелось удержать этот момент и навсегда оставить его в сердце. Я смотрела на каменные кресты, на выцветшие надписи и думала, что прошлое не умирает. Оно остаётся здесь – в земле, в камнях, в людях, которые ещё умеют помнить. В тех, кто способен говорить о подвигах не ради славы, а потому что сердце не позволяет забыть.
И вдруг поняла – вот она, черта, за которой всё старое перестаёт болеть. Роман Орловский, с его хищной улыбкой и холодной страстью, будто остался в другом времени, за спиной. Здесь, в ветреном Люйшуне, рядом с мужчиной, который говорит о чести и судьбе, я впервые за долгое время почувствовала себя не потерянной женщиной, а живой. И, может быть, готовой – наконец – начать заново.
Когда мы шли обратно к машине, я вдруг ясно ощутила – если останусь с Олегом, то жизнь моя станет ровной, тихой, как спокойная река без водоворотов. Всё в ней будет предсказуемо, размеренно, но – без искры, без того напряжённого ожидания чуда, к которому, видно, привыкла. Пока ехали, сидела, глядя в окно, и невольно думала о Романе. Сравнение возникло само собой, без моего участия. «Как небо и земля», – мелькнуло у меня в голове.
Орловский один из тех редких людей, которые будто живут на более высокой частоте. Он умеет чувствовать до тончайших оттенков. Предугадывал и делал то, что я хотела, даже прежде, чем успевала осознать это сама. Просто действовал – без слов, без объяснений, будто всё между нами происходило в каком-то ином измерении. Олег же… он был неплох, даже приятен. Просто – другой. Есть люди гениальные, их немного. Есть талантливые, их побольше. Есть одарённые – таких уже множество. А есть посредственные, и их подавляющее большинство.
Мой новый знакомый, судя по всему, находился где-то на границе между одарённостью и талантом. Он старался, проявлял внимание, вёл себя обходительно, и, надо признать, был человеком неглупым. Но всё же – без той глубины, без того внутреннего пламени, что жило в Романе. Из общих черт их объединяли лишь некоторая выдержка и деликатность. И всё же в Олеге было нечто странное, ускользающее. Временами он становился непроницаемым, словно ставил между нами невидимую перегородку.
Стоило мне попытаться проявить чуть больше тепла, он мягко, но решительно отстранялся. Сначала я думала, что просто смущён или не привык к открытой ласке. Но с каждым разом убеждалась: нет, дело не в застенчивости. Это человек, словно боящийся слишком тесного соприкосновения физического и духовного. Будто близость для него – не радость, а испытание, от которого он ищет укрытия. Я пожала плечами: не всем ведь даны одинаковые мерки чувств. Не настаивать же, в конце концов.
Зато заботу Олег проявлял щедро. Он с энтузиазмом рассказывал мне о Порт-Артуре – о крепости, которая когда-то принадлежала России. Его глаза загорались, когда он говорил о долгих месяцах обороны, о генерале Кондратенко, о мужестве моряков и солдат. Потом переключался на проекты своей компании, и тоже мог рассказывать часами, притом довольно увлекательно.
Мы шли по набережной, и я слушала его, вглядываясь в даль – где сопки тянулись к горизонту, словно застывшие волны. Казалось, этот город дышит прошлым, хранит память о страданиях, о героизме. И, может быть, именно потому в Олеге просыпалось вдохновение – ведь история Порт-Артура напоминала ему о стойкости, о мужской доблести, о верности долгу. У меня таких чувств не было. Я видела вокруг обыкновенный провинциальный городишко, уютно расположившийся по берегам довольно большой бухты.
Когда прогулка подошла к концу, вечер уже опустился на город. Мы вернулись в отель. Я сказала, что устала и хочу побыть одна. Курносов понимающе кивнул, пожелал спокойной ночи и ушёл, как всегда – вежливо, без попытки задержать.
В душе я стояла под горячими струями воды, и воспоминания накатывали одно за другим. В них вновь появлялся Роман – живой, сильный, настоящий. Я вспоминала, как с ним всё было по-другому: каждое слово, каждый взгляд – как вспышка. Всё имело значение, всё было наполнено током, который пробегал между нами, стоило только встретиться глазами.
Теперь же я чувствовала странную пустоту. Не боль – скорее, осознание. Поняла, что мне не хватает безумства, непредсказуемости, внутреннего жара. Мне нужен был человек, рядом с которым душа поёт, пусть даже в разлад, а порой бывает даже больно. Всё остальное – спокойное и правильное – казалось мне серым, приглушённым, как день без солнца. Тогда я поняла окончательно: размеренные, спокойные, ровные отношения – не для меня. Мне нужен огонь. Та сила, что способна ослепить и оживить одновременно. Та, что когда-то исходила от Орловского. Ах, Роман…
Именно в тот момент, стоя под обжигающими струями воды, я вдруг вспомнила тот день, когда впервые почувствовала эту жажду, отчаянную потребность в чем-то, что вырвет меня из серой, унылой реальности. Мне было лет десять, и жизнь в нашем детдоме протекала по строгому расписанию: подъем, завтрак, уроки, обед, тихий час, ужин, отбой. Каждый день был копией предыдущего, и единственным развлечением становились редкие выезды в город или драки за территорию с мальчишками из соседнего корпуса.
В тот день нас повезли в цирк. Это было событие! Мы готовились к нему целую неделю: гладили нарядную одежду (нам выдали вещи «на выход», чтобы не выглядели оборванцами, потом всё требовалось сдать обратно кастелянше), чистили обувь, заплетали друг другу косички. Я тоже ждала этого дня, но без особого трепета. Просто как очередное мероприятие, которое нужно было отбыть.
Но когда погас свет и на арену вышли воздушные гимнасты, я замерла. Высоко под куполом, на тонких, едва заметных трапециях, парили две фигуры – мужчина и женщина. Они взмывали вверх, перехватывали друг друга на лету, срывались вниз и в последнее мгновение находили спасительную опору в руках партнера. В их движениях не было страха, только абсолютное доверие и какая-то запредельная, почти болезненная красота.
Зал ахал, а я сидела, вцепившись в подлокотники, и не могла дышать. Не видела ни блесток на их костюмах, ни ослепительных, словно надетых масками на лицо, улыбок. Ощущала только риск. Смертельный, настоящий, который делал этих марионеток живыми. Каждое их движение было на грани, на волоске от падения, и именно это наполняло их полет смыслом. Они не просто выполняли трюки – бросали вызов судьбе, и в этом было больше жизни, чем во всех наших расписаниях и правилах.
В тот момент я поняла, что хочу так же. Не в смысле стать гимнасткой, нет. Я хотела чувствовать. Так же остро, так же сильно, на пределе. Чтобы сердце замирало от восторга и ужаса одновременно. Чтобы каждый день был не просто прожит, а прочувствован до последней капли. Детдомовская жизнь, с ее монотонностью и отсутствием личного пространства, приучила меня к эмоциональной сдержанности. Дети, выросшие в таких условиях, часто учатся защищаться от мира, скрывая свои истинные чувства. Но тогда, под куполом цирка, поняла, что больше не хочу защищаться. Хочу жить!
После этого случая я стала искать эти сильные эмоции везде. Провоцировала драки, нарочно нарушала правила, чтобы испытать страх перед наказанием. Забиралась на крышу нашего корпуса и ходила по самому краю, чувствуя, как ветер треплет волосы, а внизу разверзается пустота. Это было глупо, опасно, но только в эти моменты чувствовала себя живой. Поняла, что спокойствие для меня – это синоним смерти. Мне нужен был адреналин, напряжение, страсть. То, что позже нашла в Романе.
Он был как те гимнасты – всегда на грани, постоянно рискующий. С ним я чувствовала, что живу, а не существую. Олег же, со своей правильностью, со своей предсказуемостью, предлагал мне тихую гавань. Но я не была кораблем, ищущим укрытия от бури. Я сама была бурей. И мне нужен был тот, кто не побоится оказаться в ее эпицентре.
Вода в душе текла, но я этого не замечала. Стояла, закрыв глаза, и снова видела ту арену, тот полет на грани жизни и смерти. Знала, что никогда не смогу от этого отказаться. Это было частью меня. Сутью, проклятием и спасением.
Я вышла из душа, вытерлась и, подойдя к окну, посмотрела на ночной город. Где-то там, за тысячи километров, был Роман. Подумалось, что рано или поздно наши пути снова пересекутся. Потому что такие, как мы, не могут жить в спокойном, размеренном мире. Нам нужен огонь, даже если он грозит сжечь обоих дотла.