— Ты чего такой задумчивый? — Лариса обняла меня со спины, прижавшись щекой к плечу.
Я смотрел в окно, наблюдая, как за стеклом медленно плывут снежинки. Мы стояли на кухне моей квартиры, я делал кофе, она только что вышла из душа — пахло её любимым гелем с запахом персика.
— Да так, думаю о нашей поездке к твоим родителям, — честно ответил я.
— И как впечатления?
Я повернулся к ней. Лариса улыбалась — беззаботно, открыто. Ей было двадцать семь, мне тридцать два. Мы встречались уже год и три месяца. Я всерьёз подумывал о предложении, даже кольцо присмотрел. Но после той поездки две недели назад что-то внутри меня сломалось.
— Нормальные, — соврал я. — Твои родители... интересные люди.
Она рассмеялась.
— Ты дипломат, Серёж. Можешь говорить прямо — мама та ещё штучка, да?
«Штучка» — мягко сказано. Валентина Петровна оказалась женщиной, которая говорит только на повышенных тонах. Даже когда предлагала чай. Даже когда спрашивала, как доехали. Всё время казалось, что она кого-то отчитывает или собирается поругать.
— У неё просто характер сильный, — дипломатично ответил я.
Лариса кивнула, отходя к столу.
— Это точно. Но она добрая, просто привыкла всем командовать. Папа у нас тихоня, вот мама и взяла всё в свои руки.
Я вспомнил того человека, который открыл нам дверь. Анатолий Викторович — мужчина лет пятидесяти пяти с потухшими глазами. Он поздоровался вполголоса, помог внести наши сумки и тут же растворился. За весь вечер он произнёс от силы десять фраз, и то односложных. Всё остальное время он просто сидел в кресле, уткнувшись в телефон, словно пытаясь стать невидимкой.
— Папа смотрит новости? — спросил я тогда Ларису.
— Да нет, — она даже не повернулась от плиты, где помогала матери. — Он в игрушку какую-то играет. Вечно сидит в телефоне.
Валентина Петровна услышала и мгновенно вмешалась:
— Толя! Отложи этот свой телефон, у нас гости! Сколько можно? Я тебе сто раз говорила!
Анатолий Викторович вздрогнул, убрал телефон в карман и стал смотреть в окно. С таким видом, будто изучал важный документ. Но взгляд его был пустым.
*
Квартира родителей Ларисы встретила нас странным запахом — смесь затхлости, застарелого жира и какого-то сладковатого аромата освежителя воздуха.
— Мы специально убирались к вашему приезду! — гордо объявила Валентина Петровна, распахивая дверь в гостиную. — Целый день вчера провозилась!
Я окинул взглядом комнату. На диване лежала гора одежды — то ли чистой, то ли грязной, непонятно. На журнальном столике стояли кружки, и по их количеству можно было предположить, что мыли посуду здесь не каждый день. Пыль на полках, липкие разводы на телевизоре, а на подоконнике... я даже не хотел разглядывать, что там.
— Очень... уютно, — выдавил я.
— Правда? — обрадовалась Валентина Петровна. — Я так рада! А то некоторые приходят и нос воротят! Как будто у них дома идеальная чистота! Все мы люди простые, работающие, не до стерильности нам!
«Простые» тут ни при чём, подумал я. Дело в элементарном порядке. Моя мама тоже всю жизнь работала, причём на двух работах, но дома у нас всегда было чисто. Не больнично стерильно, просто чисто.
— Толя, сними с дивана вещи! — рявкнула Валентина Петровна. — Видишь, гостям сесть негде!
Анатолий Викторович молча встал и начал перекладывать одежду на кресло. Потом на другое кресло. Потом обратно на диван, но в другое место.
— Да что ты как слепой щенок! — возмутилась жена. — Унеси в комнату!
Он покорно собрал всё в охапку и поплёлся в сторону балкона.
— Извините его, он у меня без меня ничего не может, — вздохнула Валентина Петровна, но в её голосе не было ни капли сочувствия, только раздражение и какое-то злорадство.
*
Ужин был испытанием. Валентина Петровна то и дело вскакивала, что-то приносила, уносила, параллельно комментируя каждое действие.
— Ой, забыла соль! Толя, принеси соль! Да не эту, морскую, слышишь? Я же говорила! Господи, совсем оглох!
— Да она вот, морская, — тихо пытался возразить Анатолий Викторович.
— Не спорь со мной! Я сказала — не та! Ты думаешь, я не знаю, где какая соль лежит?
Я посмотрел на Ларису. Она спокойно ела, словно не замечая происходящего. Для неё это было нормой.
— А ты, Серёжа, на какой должности работаешь? — Валентина Петровна уставилась на меня в упор.
— Я менеджер по развитию в IT-компании, — ответил я.
— Айти... — она скривилась. — Это ж сидеть перед компьютером целыми днями? Не мужская работа, по-моему. Вот Толя на заводе работал, руками, по-настоящему! А сейчас эти ваши компьютеры...
— Мама, — впервые за вечер перебила её Лариса, — не начинай.
— Что «не начинай»? Я что, не могу с твоим молодым человеком поговорить? Я просто интересуюсь!
Лариса закатила глаза — точно так же, как это делала её мать, когда говорила об Анатолии Викторовиче.
— Зарплата хорошая? — продолжила допрос Валентина Петровна.
— Мама!
— Что «мама»? Нормальный вопрос! Или мне не волноваться, за кого моя дочь выходит?
— Мы ещё не подали заявление, — вмешался я.
— Ну да, — она скептически хмыкнула. — Год уже встречаетесь, а воз и ныне там. Мужчина должен принимать решения! А то всё тянет-тянет... Ты, Серёжа, на Толю не смотри, он у нас никакой. Я ему двадцать лет говорю — сделай то, сделай это, он только кивает и опять за свой телефон.
Анатолий Викторович сидел, уткнувшись в тарелку. Я поймал его взгляд на секунду — в нём была такая тоска, что мне стало не по себе.
*
Ночью я не мог уснуть. Мы с Ларисой остались ночевать — она в своей старой комнате, я на диване в гостиной. Сквозь стену доносился голос Валентины Петровны. Она о чём-то распекала мужа. Слов не разобрать, но интонации красноречивее любых слов — недовольство, презрение, усталость от собственного мужа.
Я попытался представить, что через двадцать лет это будет моя жизнь. Лариса с такими же интонациями будет отчитывать меня за забытую соль. А я буду сидеть с потухшими глазами, уткнувшись в телефон, просто чтобы не слышать этот вечный поток претензий.
«Чушь, — сказал я себе. — Лариса не такая. Она добрая, весёлая, понимающая».
Но утром что-то изменилось.
*
— Толя! Ты опять забыл купить хлеб! — заорала Валентина Петровна, появляясь на кухне. — Я же вчера напомнила! Вчера! Господи, ну как с тобой жить!
— Я купил, Валь, — тихо ответил он. — На столе в пакете.
— Где на столе? Не вижу никакого пакета!
— Вон там, справа.
Она повернулась, увидела пакет и, не признавая своей ошибки, раздражённо махнула рукой.
— Надо было сразу сказать! А то я тут ищи-свищи!
Лариса сидела за столом и листала телефон. Я ждал, что она вмешается, скажет матери, что та неправа. Но девушка даже не подняла глаз. Для неё это был обычный утренний ритуал.
— Лар, может, поможешь маме? — предложил я.
Она удивлённо посмотрела на меня.
— Зачем? Она сама справится, она всегда сама всё делает.
И я услышал это — те же нотки. Не такие сильные, но они были. Будто семечко, которое посадили много лет назад и которое постепенно прорастает.
*
Мы уехали после обеда. Лариса всю дорогу была в приподнятом настроении, болтала о чём-то, строила планы на ближайшие выходные. Я кивал, поддакивал, но мысли были далеко.
Говорят, если хочешь увидеть, какой станет твоя жена через двадцать лет — посмотри на её мать. Я всегда считал это глупой поговоркой. Но теперь...
Теперь я видел Ларису через двадцать лет. Видел, как она будет повышать голос по любому поводу. Как будет закатывать глаза на мои слова. Как будет отчитывать меня при гостях. Как из тёплой, милой девушки постепенно превратится в копию своей матери — уставшую, раздражённую, вечно всем недовольную.
А я? Я стану вторым Анатолием Викторовичем. Буду сидеть в углу с телефоном, прятаться от собственной жены, боясь лишний раз открыть рот. С потухшими глазами, без желаний, без радости. Просто... существовать.
«Может, я преувеличиваю?» — спросил я себя.
Но сомнения уже поселились в душе.
*
Через неделю я решил проверить свою теорию. Поехал к Ларисе без предупреждения — просто так, спонтанно, как раньше в начале наших отношений.
— Серёж? — удивилась она. — Ты же не предупреждал!
— Решил сделать сюрприз, — улыбнулся я, хотя улыбка вышла натянутой.
Она стояла в домашних штанах и застиранной футболке. Волосы собраны в небрежный пучок. На лице — недовольство.
— Ну ты даёшь, — буркнула она. — У меня тут такой бардак, я как раз собиралась убираться...
Я заглянул в коридор. «Собиралась» — ключевое слово. Обувь валялась где попало. На вешалке — гора курток, которые даже не пытались распределить по крючкам, они просто висели комом. На полу у зеркала — пакеты с какими-то вещами.
— Заходи, раз пришёл, — она отошла вглубь квартиры.
Я прошёл в комнату. Кровать не заправлена. На столе — тарелки, кружки, пустая упаковка от пиццы. На стуле — гора одежды, по которой невозможно определить, чистая она или грязная.
— Извини, я правда не ожидала гостей, — Лариса начала судорожно хватать тарелки. — Надо было предупредить! Я бы прибралась!
— Ты всегда так живёшь? — вырвалось у меня.
Она застыла, держа в руках тарелку с остатками вчерашней еды.
— Что значит «так»? — в её голосе появились те самые нотки. Недовольство. Раздражение.
— Ну... в таком беспорядке.
— Серёжа, я работаю, устаю! У меня не всегда есть силы на уборку! Если бы ты предупредил, я бы прибралась! А так что, теперь я должна жить в постоянной готовности, что ты в любой момент заявишься?
Я молчал. В голове крутилась одна мысль: «Точно как мать. Вместо того чтобы признать, что живёт в грязи, начинает нападать».
— Ты же раньше не был таким, — продолжила она. — Что случилось? После поездки к родителям ты какой-то странный!
— Может, я просто увидел то, что раньше не замечал.
— И что же ты увидел? — она поставила тарелку на стол с громким стуком. — Что я плохая хозяйка? Что не соответствую твоим стандартам?
— Лар...
— Знаешь что, Серёж? Может, тебе нужна не девушка, а домработница? Чтобы всё блестело, чтобы к твоему приходу ужин был готов и квартира сияла?
Я смотрел на неё и понимал: она даже не осознаёт, что сейчас звучит именно как Валентина Петровна. Те же интонации. Та же манера переходить в нападение. То же нежелание слышать.
— Я не об этом, — тихо сказал я.
— А о чём? Говори уже!
— О том, что ты становишься похожей на свою мать.
Повисла тишина. Тяжёлая, звенящая. Лариса смотрела на меня так, будто я ударил её.
— Что? — наконец выдавила она.
— Ты слышала.
— Как ты смеешь! — её голос сорвался на крик. — Как ты вообще смеешь такое говорить!
— Потому что это правда. Посмотри на себя, Лариса. Ты повышаешь голос, когда тебе что-то не нравится. Ты нападаешь вместо того, чтобы услышать. Ты закатываешь глаза, когда я пытаюсь что-то сказать. Ты...
— Заткнись! — она метнулась к двери. — Вон отсюда! Немедленно!
Я встал.
— Прости, но я не хочу стать твоим отцом. Не хочу через двадцать лет сидеть в углу с потухшими глазами, боясь лишнее слово сказать.
— ВОН!
Я вышел. Дверь за мной захлопнулась так, что задрожали стены.
*
Месяц мы не разговаривали. Она писала — сначала гневные сообщения, потом примирительные, потом снова злые. Я не отвечал. Не потому, что не любил. А потому что любил и понимал: если продолжу эти отношения, через год сделаю предложение. Через два поженимся. Через пять обзаведёмся детьми.
А через двадцать я стану Анатолием Викторовичем. С потухшим взглядом и вечным желанием спрятаться от собственной жены.
Нет, я не хотел такого будущего. Не для себя. И, как ни странно, не для неё.
Потому что Лариса заслуживала мужчину, который не будет видеть в ней её мать. Который примет её такой, какая она есть, со всеми криками, закатыванием глаз и беспорядком в квартире. Который не будет сравнивать, проецировать, искать признаки.
А я заслуживал девушку, в которой не буду видеть пугающего будущего.
*
Прошло полгода. Я встретил Ларису случайно — на улице, возле кафе. Она была не одна — с каким-то парнем, они смеялись, держались за руки.
— Привет, — сказала она, увидев меня.
— Привет.
Неловкая пауза.
— Это Максим, — представила она спутника.
Мы кивнули друг другу.
— Рад за тебя, — искренне сказал я.
— Спасибо, — она улыбнулась. — Ты был прав, знаешь.. Я... много о чём подумала после нашего разрыва.
Я удивлённо посмотрел на неё.
— Правда?
— Ага. Даже к психологу ходила. Оказывается, мы неосознанно копируем модели поведения родителей, даже если не хотим. Я работаю над этим.
— Это здорово, — и я правда был рад.
Мы попрощались. Я смотрел им вслед и думал: а вдруг я поспешил? Вдруг надо было остаться, помочь ей измениться?
Но нет. Каждый должен пройти свой путь. Я не мог быть её психологом или спасителем. Я мог быть только партнёром. А для этого нужны двое, которые уже прошли свой путь осознания.
Я пошёл дальше по улице, улыбаясь.
Анатолием Викторовичем я не стал. И это был правильный выбор.
Подпишитесь, будет интересно!