Часть 9. Глава 133
Прокопчук вернулся в отель далеко за полночь, пьяный от дорогого шампанского и переполнявшего его счастья. Он галантно проводил Алину до ее такси, пообещав позвонить завтра, – намёк на то, чтобы провести ночь вместе, девушка проигнорировала, да Ренат Евграфович и сам понял, что после такого количества выпитого мало на что способен, – и, насвистывая веселую мелодию, поднялся в свой роскошный номер.
Открыв дверь, он не сразу заметил пропажу. В комнате царил идеальный порядок. Лишь когда его взгляд случайно упал на то место у стены, где обычно стоял чемодан, сердце майора ухнуло и провалилось куда-то в ледяную пропасть. Он бросился к углу, растерянно шаря руками по пустому месту. Чемодана не было.
В первую минуту он не поверил. «Сам куда-то его переставил и забыл», – пронеслось в затуманенном алкоголем мозгу. Прокопчук начал лихорадочно метаться по номеру, заглядывая под кровать, распахивая дверцы шкафа, заходя в ванную. Но чемодана нигде не было. Тогда пришел страх. Не тот животный страх, что он испытывал под обстрелами, когда, сидя в тесном блиндаже, проклинал своё решение отправиться в зону боевых действий, а другой – холодный, липкий, парализующий.
Ренат Евграфович понял, что его ограбили. Все его деньги, все сладкие надежды на новую, блистательную жизнь – всё исчезло вместе с этим чемоданом. Он инстинктивно бросился к телефону, чтобы позвонить в полицию, но тут же замер, словно наткнувшись на невидимую стену. Что он скажет? Что у него украли чемодан с деньгами, полученными преступным путем? Это был бы верный и быстрый путь в тюрьму за получение взяток. И ладно, если бы требовал их с обычных пациентов где-нибудь в районной больнице. Там народ простой, сам несёт, лишь бы не помереть от некачественного лечения. Здесь-то вариант совсем другой: Прокопчук крал у военных, а еще – у государства!
Он ощутил себя в ловушке. Жулик, ограбленный другими, более хитрыми и профессиональными ворами. Ренат Евграфович не мог никому пожаловаться, ни у кого попросить помощи. Он был один на один со своей катастрофой, и от осознания этого хотелось выскочить на балкон и прикинуться ласточкой.
Вместо этого, изрядно протрезвев, Прокопчук медленно опустился на дорогой ковер посреди роскошного номера и завыл. Это был тихий, сдавленный вой полного отчаяния, бессилия и горького осознания того, что он потерял абсолютно всё. Его московская сказка закончилась, так и не успев толком начаться. Впереди была лишь гулкая пустота и пугающая неизвестность. Смелый властный господин, каким он ощущал себя последние дни, превратился в нищеброда, и теперь ему предстояло заплатить по счетам, которые выставила ему сама жизнь и, разумеется, отель.
Мысль о полиции испарилась, оставив после себя лишь липкий, тошнотворный страх. Он был один на один со своей катастрофой. Алина. Конечно же, Алина. Ее образ, такой манящий и безупречный, теперь вызывал лишь приступы глухой, бессильной ярости. Ренат Евграфович вспомнил её жаркие прикосновения, томные взгляды, расспросы о том, как ему, простому майору медицинской службы, удалось так быстро разбогатеть. Этот интерес тогда казался проявлением милого женского любопытства. Теперь же каждая деталь их недолгого романа теперь складывалась в уродливую мозаику обмана. Она была наводчицей. Профессиональной, расчетливой хищницей, а он – наивным, ослепленным внезапным богатством бараном, которого привели на бойню.
Осознание собственной глупости жгло сильнее, чем потеря денег. «Я, боевой офицер, прошедший через ад, давший себя обвести вокруг пальца смазливой девчонке и ее подельникам!» – воскликнул Прокопчук. Он рухнул в кресло, обхватив голову руками. Мир, еще несколько часов назад казавшийся подчиненным ему, рухнул, погребая под своими обломками. Роскошный номер, стоивший баснословных денег за ночь, теперь казался неуютным и гадким.
Просидев так до раннего утра, разбитый и опустошенный, Прокопчук начал лихорадочно соображать, что делать дальше. Деньги. Что еще не потеряно? Он вывернул карманы дорогого пиджака – несколько крупных купюр, оставшихся от вчерашнего ужина после балета. Затем вспомнил про банковскую карту. На нее ему перевели отпускные перед отъездом. Это была вся его легальная, «белая» наличность. Единственное, что связывало с официальной жизнью.
Спустившись на ресепшен, Ренат Евграфович старался держаться уверенно, хотя внутри все сжималось от унижения. Расплатившись за номер и непомерно дорогой ужин в ресторане, он увидел, что от его отпускных осталась лишь небольшая часть. На самолет до Ростова-на-Дону уже не хватало. Оставался только один путь домой – поезд.
На Казанском вокзале, в душной толчее пассажиров и провожающих с встречающими, Прокопчук купил билет на ближайший поезд. Место оказалось только в плацкартном вагоне, которые Ренат Евграфович с юности называл не иначе, чем «вагонами для скота», – настолько там ему, проехавшему впервые в пятнадцать лет с родителями на Чёрное море, было противно. Теперь разница между бизнес-классом в самолете и верхней боковой полкой у туалета была настолько колоссальной, что казалась злой насмешкой судьбы.
Соседями майора по вагону оказалась артель строителей – десяток крепких, обветренных и небритых мужиков, ехавших, как они громко обсуждали, «поднимать Мариуполь». С собой они везли огромные баулы, нехитрую снедь и внушительный запас водки, который начали распечатывать, едва поезд тронулся. Проводница, увидев начало пиршества, только вздохнула горестно. Остановить это она никак не могла. Тут хоть полицию вызывай, а толку? Решили мужчины отдохнуть как следует, разве не имеют права?
Первые часы пути превратились для Прокопчука в персональный ад. Сняв свой дорогой костюм и оставшись в мятой рубашке, он забился на свою верхнюю полку, пытаясь отгородиться от реальности. Но та настойчиво лезла в его персональное пространство в виде запахов вареных яиц, копченой курицы, дешевого табака и водки, которая лилась буквально рекой.
Снизу, за общим столом, шло бурное веселье. После третьей бутылки кто-то достал расстроенную гитару, и вагон наполнился душераздирающими воплями. Мужчины пели Цоя. «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве…» – надрывался хриплый и напрочь лишённый музыкального слуха баритон, и несколько глоток подхватывали: «Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне…». Прокопчука, для которого эти строки были не просто песней, а частью его собственной жизни, тошнило от этого пьяного, балаганного исполнения.
Затем соседи перешли на Высоцкого. «Я не люблю фатального исхода, от жизни никогда не устаю…» – старательно выводил гитарист. Эта фальшивая бравада и пьяный надрыв казались майору кощунством, пародией на настоящие чувства. Он лежал, вжавшись в стену, и закрывал уши руками, но гул и песни проникали сквозь ладони, сверля мозг. Ренат Евграфович проклинал все на свете: свою глупость, Алину, этих горластых строителей, этот гремящий, вонючий вагон. Его роскошная московская сказка обернулась самым унизительным кошмаром в жизни.
Ночью, когда пьянка достигла своего апогея, случилось то, что стало последней каплей. Прокопчук, измученный шумом и духотой, задремал. Его разбудило мерзкое, теплое ощущение на ногах. Открыв глаза, он увидел, что один из строителей, самый молодой и самый пьяный, стоял, пошатываясь, в проходе и, не дойдя до туалета, извергал из себя потоки полупереваренной пищи прямо ему на ноги.
От омерзения и ярости у Прокопчука потемнело в глазах. Он одним махом слетел с полки, отшвырнув от себя обмякшее тело. «Ты что творишь, козлятина?!» – прошипел он. Но пьяный строитель лишь что-то нечленораздельно промычал и повалился на пол.
Прокопчук бросился к туалету в конце вагона, чтобы хоть как-то отмыться от этой мерзости. Дверь была заперта. Он дергал ручку, колотил кулаком, но изнутри доносилось лишь пьяное бормотание. Проклиная всё на свете, Ренат Евграфович побежал через весь вагон, расталкивая спящих и спотыкаясь о баулы, к другому туалету. Тот, на его счастье, оказался свободен.
Запершись внутри, он долго оттирал штаны жесткой туалетной бумагой, с отвращением глядя на себя в мутное зеркало. Оттуда на него смотрел осунувшийся, злой человек с безумными глазами, одетый в дорогую, но измазанную рвотой одежду. Контраст между внешним видом и окружающей убогой обстановкой был кричащим. В этот момент майор ненавидел себя так, как никогда прежде.
Остаток пути он провел в полузабытьи, сидя на своей полке и тупо глядя в окно, за которым проносилась унылая осенняя Россия. Строители, проспавшись, с утра похмелялись и снова пытались затянуть песни, но уже без прежнего энтузиазма. На Прокопчука они поглядывали с опаской и виновато отводили глаза.
Поезд прибыл в Ростов-на-Дону поздно вечером. Выйдя на перрон, Прокопчук полной грудью вдохнул прохладный, влажный воздух. После удушающей атмосферы вагона он показался ему необыкновенно свежим. Ему нужно было добраться до госпиталя, но сначала – сесть на автобус до районного центра.
Главный автовокзал Ростова-на-Дону, расположенный недалеко от железнодорожного, встретил майора суетой и шумом. Он прошел в здание, пропахшее чебуреками и дорожной пылью. В кармане у него оставались сущие гроши – на билет до места работы и, может быть, на бутылку воды. Желудок сводило от голода, но мысль о еде вызывала тошноту.
Ренат Евграфович стоял посреди зала ожидания, высокий, нелепый в своей дорогой, но испачканной одежде, и чувствовал себя абсолютно раздавленным. Вокруг кипела жизнь: люди спешили, прощались, встречали, смеялись, ругались. А он оказался словно вырванным из происходящего вокруг, выброшенным на обочину. У него не было ничего, кроме военной формы в госпитале и нескольких тысяч на карте. Его короткий, ослепительный взлет закончился сокрушительным падением на самое дно. Злость, обида и бессилие душили. Майор смотрел на яркие огни чужого города, и в его глазах стояла лишь одна беспросветная, холодная пустота.