— Мама, не ссорьтесь! Папа, пожалуйста!
Вика прижалась к холодной стене коридора, крепко обхватив любимую куклу Машу. Голоса родителей становились всё громче, слова — острее, как осколки разбитой посуды. Пятилетняя девочка закрыла глаза и попыталась заткнуть уши ладошками, но крики всё равно пробивались сквозь защитную стену из пальцев, проникая в самое сердце.
Папа, хлопнув дверью, ушел. Как всегда. Наступила оглушительная тишина, ещё более страшная, чем ссора, Викуля тихо прошмыгнула в свою комнату. Села на пол возле кукольного домика и расставила фигурки. Маленькие пластмассовые человечки не кричали, не плакали, не хлопали дверями. Они просто стояли рядом друг с другом.
— Ты опять всё испортила! — высоким голосом произнесла она за папу-куклу, точно копируя интонации отца. — Надоело мне это всё!
— А ты сам хорош! — ответила она уже за маму, и в её детском голосе прозвучала та же обида, что и у мамы настоящей. — Вечно тебе всё не так!
— Девочка моя, — послышался за спиной тихий, дрожащий голос бабушки. — Пойдем чай пить?
— Я потом, бабуль. Мне надо куколкам помочь. У них мама с папой разводятся.
Людмила Борисовна прикрыла глаза. Господи, ну за что ребенку такое?
Женщина медленно опустилась на колени рядом с внучкой, и обняла её так крепко, словно пыталась своей любовью закрыть от всех бед.
— Почему они ругаются? — прошептала Вика, уткнувшись в мягкий бабушкин свитер, пахнущий ванилью и домашним теплом.
— Потому что взрослые иногда забывают, как быть добрыми друг к другу, — бабушка вытерла слезу дрожащей рукой. — Но ты не виновата, солнышко.
Вика кивнула, но в глубине детской души поселилось странное чувство вины, которое будет жить там ещё много-много лет, напоминая о себе каждый раз, когда что-то в жизни пойдёт не так.
Развод родителей Вика перенесла на удивление спокойно. Слишком спокойно для пятилетнего ребенка. Она не плакала, не спрашивала, почему папа больше не живет с ними, не просила вернуть все как было. Просто однажды собрала свои вещи — бабушка помогла сложить платьица и игрушки в большой чемодан — и переехала к дедушке с бабушкой.
— Мамочка занята, — объяснила ей Людмила Борисовна. — У неё много работы.
Мама занялась карьерой. У неё новая должность, какие-то важные встречи. А потом появился Сергей — высокий мужчина с безупречной улыбкой, который при встрече похлопывал Вику по голове, словно она была приятным, но не слишком важным дополнением к жизни её матери.
Папа приезжал по субботам. Водил в парк, покупал мороженое, играл с ней в прятки. Но к вечеру уезжал в свою квартиру, где, как говорила бабушка, тоже была своя жизнь.
Девочка росла тихой, послушной, почти незаметной. Училась на пятёрки, чтобы не расстраивать бабушку. Помогала по дому, чтобы быть полезной. Никогда не капризничала, потому что боялась стать обузой. Читала запоем — сказки, приключения, энциклопедии, погружаясь в чужие миры, где всё заканчивалось хорошо, где герои находили своё счастье.
Однажды, когда ей исполнилось семь, она обнаружила на нижней полке толстую энциклопедию. "Мир животных" — гласил потертый золотой шрифт на обложке. Вика открыла её наугад и замерла.
На странице, залитой вечерним светом из окна, красовалась фотография птицы. Небольшой, изящной, с хохолком на голове и ярко-оранжевыми пятнами на щеках. Она сидела на ветке и смотрела прямо в камеру, словно пыталась что-то сказать.
— Ко-рел-ла, — прочитала Вика по слогам, пробуя слово на вкус. — Корелла.
Она повторила еще раз, медленно, наслаждаясь звучанием. Корелла. Как красиво.
Глаза побежали по тексту. "Кореллы, или нимфовые попугаи, обитают в Австралии. Это общительные и привязчивые птицы, легко приручаются, могут научиться говорить и насвистывать мелодии. В неволе доживают до двадцати лет и становятся полноправными членами семьи".
Полноправными членами семьи. Семьи.
Вика перечитала фразу трижды. Внутри что-то отозвалось, теплое и щемящее одновременно. Она посмотрела на фотографию снова. Птичка казалась такой живой, такой... домашней. Они привязываются к хозяину на всю жизнь. Как же это прекрасно — когда кто-то привязывается к тебе навсегда, не уходит, не исчезает за закрытой дверью.
— Бабуль, а можно мне попугайчика? — спросила она однажды вечером, когда они вместе мыли посуду.
— Нет, внученька. За птицей нужен уход, а мне и так хлопот хватает, — бабушка вытерла руки о фартук и погладила Вику по голове.
Вика не спорила. Она никогда не спорила, не настаивала на своём. Просто каждый вечер перед сном смотрела на картинку в энциклопедии и мечтала, представляя, как маленькая птичка сидит у неё на плече, как они вместе смотрят в окно, как попугай нежно перебирает клювом её волосы.
Когда папа пришёл в очередные выходные, опаздывая на полчаса и извиняясь, Вика набралась смелости.
— Пап, а можно я тебя попрошу кое о чём? — голос дрожал, сердце колотилось.
— Конечно, доченька. О чём угодно, — ответил папа.
— Мне очень нужен попугай корелла. Очень-очень нужен, — глаза Вики наполнились слезами, которые она так старалась сдержать. — Я буду сама за ним ухаживать, обещаю. Буду ещё лучше учиться. Буду помогать бабушке во всём. Только, пожалуйста...
Отец поднял глаза от телефона и посмотрел на дочь — худенькую, серьёзную не по годам девочку с косичками, которая так редко, почти никогда не просила что-то для себя. В этом взгляде было столько надежды, что он вдруг остро почувствовал вину за все пропущенные праздники, отменённые прогулки, короткие встречи. И не смог отказать.
Через неделю он появился на пороге с большой картонной коробкой, в которой что-то тихо шуршало и попискивало.
— Держи. Только сама уговори бабушку.
Вика прижала коробку к груди так крепко, словно боялась, что её отнимут. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет и улетит вместе с этой неведомой птицей. Руки дрожали. Она прошла в квартиру, чувствуя, как счастье поднимается откуда-то из глубины живота и заполняет всё внутри, разливается теплом по венам, подступает к горлу сладким комом.
— Это что ещё такое? — бабушка вышла из кухни, вытирая руки о фартук, и нахмурилась, глядя на коробку.
— Бабуленька, миленькая, родненькая, пожалуйста, — Вика подняла на неё огромные просящие глаза, полные такой надежды и мольбы, что даже строгая бабушка не устояла. — Я буду очень-очень хорошей. Обещаю. Буду убирать сама, кормить. Ты даже не заметишь. Пожалуйста.
Бабушка вздохнула, покачала головой, но уголки губ предательски дрогнули в улыбке. Как она могла отказать этой девочке, которая так рано повзрослела, так мало радовалась?
— Ну ладно уж. Только если всё будешь сама убирать.
— Обещаю! — Вика подпрыгнула от счастья, и впервые за много месяцев бабушка увидела на её лице настоящую, искреннюю улыбку.
Девочка осторожно открыла коробку. На дне, съёжившись в комочек, сидела небольшая серая птица с жёлтым хохолком и яркими оранжевыми кругами на щеках — точь-в-точь как на картинке. Она была такой крошечной, такой испуганной. Повернула голову, и их взгляды встретились.
Это была любовь с первого взгляда — та самая, настоящая, о которой пишут в книжках.
— Рикки, — прошептала Вика. — Тебя будут звать Рикки, как храброго мангуста из сказки Киплинга.
Первые дни Рикки осторожничала, жалась к стенке клетки, вздрагивала от резких звуков. Но Вика терпеливо сидела рядом часами, тихо разговаривала, читала вслух любимые сказки, рассказывала о школе, о бабушке, о своих мечтах. Она не пыталась насильно достать птицу из клетки, не торопила. Просто была рядом.
На третий день птица вышла из клетки и осторожно забралась на спинку кресла, где обычно сидел дедушка с газетой.
— Надо же, — восхитился дед. — Совсем не боится. Умная птица.
На следующее утро Рикки просидела весь день на люстре, как на наблюдательном посту, внимательно изучая домочадцев сверху. К вечеру, проголодавшись, сама зашла в клетку и принялась деловито шелушить зёрнышки.
Через неделю случилось настоящее чудо. Вика сидела за письменным столом, делая домашнее задание, и вдруг почувствовала лёгкое прикосновение к плечу. Обернулась — Рикки сидела на её плече, крошечная, тёплая. Девочка замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это невероятное мгновение. Попугай прошёлся крошечными лапками по плечу, щёлкнул клювом и устроился поудобнее.
Вика заплакала от счастья. Слёзы текли по щекам, падали на тетрадку, но ей было всё равно.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо, что ты у меня есть.
С того дня Рикки стала её тенью, её второй половинкой. Она сидела рядом, когда Вика делала домашнее задание, дремала на коленях, пока девочка читала или вязала, нежно перебирала волосы клювом по вечерам, словно причёсывала. Когда Вика грустила, попугай прижимался к её щеке и тихонько посвистывал что-то утешающее, и казалось, что он понимает всё без слов.
Но однажды утром, когда Вика, как обычно, подошла к клетке с весёлым «Доброе утро!», Рикки не вышла её встречать. Она сидела на жёрдочке, нахохлившись, закрыв глаза, и не реагировала на Викин голос. Перья топорщились, дыхание было тяжёлым.
— Бабушка! Дедушка! С Рикки что-то не так! — пронзительный крик вырвался из груди.
Они возили птицу к ветеринару — через весь город, в единственную клинику, которая принимала птиц. Покупали дорогие лекарства, закапывали в клюв витамины. Вика не отходила от клетки, кормила попугая с пипетки по капельке, тихо пела ей колыбельные, которые когда-то пела ей самой бабушка. По ночам молилась всем богам, каких знала, даже тем, в которых не верила: «Только пусть выживет. Я всё что угодно сделаю. Только пусть живёт».
Три недели длилась эта пытка. Три недели, когда Вика не могла ни есть, ни спать нормально, вскакивала среди ночи, чтобы проверить, дышит ли Рикки. Бабушка плакала, глядя на измученную внучку, но ничем не могла помочь.
И Рикки выжила.
Когда попугай впервые после болезни сама прилетела на Викино плечо, девочка разревелась так громко и безудержно, что испугала всю семью, и дедушка прибежал из ванной, не смыв пену с лица.
— Я думала, потеряю тебя, — шептала Вика. — Не делай так больше, пожалуйста. Не делай.
После этого испуга Вика задумалась: а не скучно ли Рикки одной, пока она в школе? Птицы ведь стайные, им нужна компания, общение. Она начала уговаривать бабушку, терпеливо, изо дня в день:
— Посмотри, как ей одиноко! Я сама буду убирать обе клетки, кормить, гулять с ними. Рикки нужен друг, правда же? Она же не может весь день одна сидеть, ждать меня.
Бабушка сдалась не сразу, но, когда увидела, как внучка тщательно готовит вторую клетку, читает книги о попугаях, заботливо выбирает игрушки и специальный корм, поняла: для Вики это не прихоть. Это способ заполнить ту пустоту, которую оставили родители. Это её способ любить.
Так появился Тишка — голубой волнистый попугай, такой энергичный и шумный, что первые дни Рикки просто шарахалась от него. Она носилась по квартире, как маленький самолётик, кричала, требовала внимания, пыталась подружиться со всеми сразу. Бедная спокойная интеллигентная корелла пряталась на самых высоких полках и с опаской косилась на этого непоседу.
— Тише, Тишка, тише, — успокаивала её Вика, осторожно ловя и сажая в клетку. — Дай ей привыкнуть. Не все такие бесстрашные, как ты.
Но через пару недель Рикки оттаяла. Она поняла, что этот маленький крикливый комочек не представляет угрозы, а наоборот, с ним веселее.
А потом Викина одноклассница Лена сообщила грустную новость:
— Вик, мы переезжаем. Насовсем. А Кешу с собой взять не можем... — Лена всхлипнула. — Ты не возьмёшь? Я знаю, что у тебя попугаи есть.
Так в семье появился Кеша — говорящий волнистый попугай цвета весенней травы, который с первого дня начал обучать молодую Тишку словам. «Привет!», «Кеша хороший!», «Дай поесть!» — целыми днями слышались по квартире эти фразы.
Вика расцветала рядом со своими питомцами, как цветок под тёплым солнцем. Она научилась чувствовать их настроение с полуслова, с полувзгляда, понимать, когда им грустно, страшно или радостно. Каждое утро начиналось с уборки клеток, свежих овощей и фруктов, развешанных гирляндами, весёлого щебетания и птичьих песен. Это было её счастье, её маленький мир, где она была нужна, где её любили.
— Вика заботится о своих птичках лучше, чем некоторые мамы о детях, — однажды заметила бабушка, глядя, как внучка терпеливо скармливает с руки витаминки.
Дедушка согласно кивнул.
Девочка росла, превращаясь в девушку. Поступила в институт. Стала настоящей тургеневской барышней — скромной, доброй, с ясными зелеными глазами и тихим мелодичным голосом. Юноши побаивались её какой-то неземной чистоты, не решались подойти, боялись разрушить это хрупкое совершенство.
На втором курсе она познакомилась с Давидом — парнем на курс старше. Давид был не похож на других студентов, умный, добрый, рассудительный. Невысокий, с тёмными волосами и добрыми карими глазами. Он говорил негромко, слушал внимательно, никогда не перебивал. И Вика почувствовала себя рядом с ним спокойно, безопасно. Они стали друзьями. Гуляли в парке, разговаривали о книгах, поэзии, мечтах, жизни.
— Знаешь, Рикки, — шептала она однажды вечером попугаю, сидевшему на плече и нежно перебиравшему клювом её волосы. — Я чувствую, что он больше, чем друг. Он... особенный.
Рикки нежно клюнула её в щёку, словно понимая и благословляя.
— Тебе грустно? — спросила Вика, глядя, как птица нахохлилась. — Тебе, как и мне когда-то, нужна любовь, да?
Она уговорила бабушку на ещё одну птицу. В зоомагазине, едва войдя, услышала, как кто-то старательно пытается напеть мелодию. Обернулась — жемчужная корелла сосредоточенно учила песенку.
— Вот ты какой! — воскликнула Вика. — Феня, да? Тебя точно зовут Феня!
Попугай повернул голову, посмотрел на неё умными глазами и свистнул.
Так Феня стал четвёртым членом птичьей семьи. Он с первого дня влюбился в Рикки — следовал за ней повсюду, кричал, если терял из виду, кормил её, перебирал пёрышки. Рикки отвечала взаимностью — чесала ему хохолок, спала рядом, делилась лакомствами.
— Вот это любовь, — умилилась бабушка. — Смотри, Викуля, даже птицы умеют любить по-настоящему.
Вика закончила институт, устроилась работать. Давид к этому времени уже строил карьеру в крупной фирме. Они снимали маленькую однокомнатную квартиру, куда Вика перевезла всех своих питомцев.
Давид сделал предложение тихим летним вечером.
— Я хочу быть с тобой всегда, — сказал он просто, без пафоса, глядя ей в глаза. — Хочу, чтобы у нас был дом, где тепло и спокойно. Где попугаи поют, а мы вместе пьём чай на кухне и читаем книги. Выходи за меня замуж?
Вика расплакалась.
— Да. Тысячу раз да.
Но счастье не может быть абсолютным. Сначала от старости ушёл Кеша. Потом, через год, не стало Тишки — весёлой непоседы.
Вика хоронила их в парке, под старой ивой, ставила маленькие деревянные крестики, плакала так, что Давид не знал, как успокоить, просто держал за руку.
Рикки прожила долгую птичью жизнь. Она была свидетелем всех Викиных радостей и печалей. Но однажды утром, холодным ноябрьским утром, когда за окном падал первый снег, она просто не проснулась.
Вика рыдала так, что Давид не знал, как успокоить. Он сидел рядом, обнимал, гладил по волосам, целовал в макушку, но слёзы текли и текли, словно прорвало плотину.
— Она была моей первой настоящей любовью, — говорила Вика сквозь рыдания, держа остывшую птицу в руках. — Ты понимаешь? Она спасла меня, когда мне было так страшно и одиноко. Когда я думала, что меня никто не любит. Она научила меня любить. Спасибо тебе, Рикки. Спасибо за каждый день, за каждое утро, за каждую песенку.
Давид не говорил пустых слов — он понимал, что их сейчас не нужно. Просто был рядом.
Феня остался один и впал в тоску. Но Вика не могла позволить ему грустить. Она завела ему новых друзей — кореллу и волнистика. И Феня снова ожил и даже выучил команды.
— Орёл! — говорила она, и Феня раскидывал крылья.
— Кружок! — и он кружился на месте.
— Лапку! — и протягивал крошечную лапку для «рукопожатия».
— Знаешь, Феня, — однажды сказала Вика, поглаживая попугая. — Когда-то мне казалось, что любящая семья — это невозможно. Что я обречена на одиночество. Но ты и твои друзья научили меня главному: любовь — это не громкие слова и обещания. Это каждый день быть рядом. Это заботиться, даже когда устал. Это прощать и принимать.
Феня приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и тихо свистнул мелодию — ту самую, которую когда-то пела Рикки.
— Спасибо вам, — прошептала Вика, и слеза скатилась по щеке.
Давид вошёл с двумя чашками чая, увидел её слёзы и сел рядом.
— Всё хорошо?
— Да, — улыбнулась Вика сквозь слёзы. — Теперь всё хорошо. У меня есть ты. У меня есть наша маленькая стайка. У меня наконец-то есть настоящая семья.
Он поцеловал её в висок и обнял за плечи. Феня взъерошил перья и устроился поудобнее между ними. За окном зажигались вечерние огни города, а в квартире было тепло, тихо и так бесконечно по-домашнему уютно.
P.S. Посвящается Виктории — чудесной девушке с нежной душой. Будь счастлива, моя хорошая.
Подпишитесь! Вас ждут новые герои!