— Алло, Ленуль? Это папа. Слушай, мама просила тебя позвать на юбилей. Пятьдесят пять — дата всё-таки. Ну что ты молчишь? Приедешь?
Елена молча смотрела на экран телефона, где светилось имя «Папа». Знакомый голос, тёплый и немного усталый.
— Лен? Ты там?
— Не приеду, пап. Извини.
— Но почему? Мама так надеется...
— Передай ей поздравления. Прости, у меня обед на плите.
Она нажала красную кнопку и положила телефон на стол экраном вниз, словно боялась, что он снова зазвонит. Руки слегка дрожали — от волнения или от злости, она и сама не могла понять.
Обеда на плите не было. Дети ещё в школе, муж на работе. В доме стояла та самая тишина, которую она так любила по утрам, но сейчас она давила, заставляя прислушиваться к собственным мыслям.
Елена подошла к окну. За стеклом качались ветви старой берёзы — её муж, Андрей, посадил это дерево, когда они въехали в дом. «Чтобы росло вместе с нашими детьми», — сказал он тогда. И оно росло: сначала тонкий прутик, а теперь — настоящее дерево с белым стволом и густой кроной.
Пятьдесят пять. Круглая дата. Юбилей. Должно быть, сейчас мама накрывает стол. Знакомый до боли ритуал: белая скатерть, хрустальные бокалы, которые она бережёт для особых случаев. Наверняка испекла свой фирменный медовик — тот самый, который всегда хвалили её коллеги. Воспитательницы из детского сада придут обязательно, с цветами и тёплыми словами о том, какая Вера Николаевна замечательная, отзывчивая, внимательная.
Внимательная.
Елена усмехнулась и отвернулась от окна. Смешно. Внимательная ко всем, кроме собственной дочери.
Память, как всегда некстати, подбросила картинку из детства: она сама, лет семи, стоит у двери детской комнаты и слушает мамин голос из прихожей.
— Да-да, Марина Петровна, обязательно зайду! Ванечка такой молодец, обязательно нужно поддержать мальчика перед выступлением. Вы не волнуйтесь, я помогу с костюмом...
Мама говорила так тепло, с такой заботой в голосе, что маленькая Лена почувствовала странное жжение в груди. Она сама просила маму помочь ей разучить стихотворение для утренника. Но мама отмахнулась: «Потом, Ленуля, у меня завтра открытое занятие, мне нужно подготовиться». А для чужого Ванечки — время нашлось.
Тогда она ещё не знала слова «обида». Но чувство знала хорошо.
Елена тряхнула головой, прогоняя воспоминания, и пошла на кухню. Нужно было чем-то занять руки, иначе мысли начнут крутиться по кругу. Она достала муку, яйца, сахар. Испеку-ка я блинов к приходу детей. Мишка обожает блины со сгущёнкой, Катя — с вареньем, а Артёмка, самый младший, уплетает их просто так, горячими, прямо со сковородки.
Три её сокровища. Три причины просыпаться по утрам и засыпать с улыбкой. Три человечка, которые знают, что мама всегда рядом.
Всегда.
Её собственная мама такого сказать не могла.
Тесто получилось жидковатым. Елена подсыпала ещё муки, машинально размешивая венчиком. Сколько раз она давала себе слово не думать об этом? Сто? Двести? И каждый раз, стоило папе позвонить или маме прислать дежурное «Как дела?» в мессенджере, всё возвращалось.
Детство.
Нет, не то чтобы её били или морили голодом. Хуже. Её просто... не замечали.
Мама работала воспитательницей в детском саду с утра до вечера. Потом оставалась на методические планёрки, педсоветы, открытые занятия. В выходные ездила к «своим деткам» домой — кому-то помочь с подготовкой к конкурсу, кому-то костюм подшить, кого-то поддержать перед выступлением.
— Понимаешь, Ленуля, — говорила она, натягивая куртку и торопливо завязывая шарф, — у Светочки Морозовой папа пьёт, маме одной тяжело. Я хоть немного помогу, а ты тут с бабой Валей посидишь, ладно?
Баба Валя — бабушка со стороны отца. Свекровь мамы. Женщина с лицом, высеченным из серого камня, и таким же каменным сердцем.
Она никогда не била Елену. Не кричала. Но каждое её слово было холодным, как осенний дождь.
— Опять двойку принесла? Хотя чего от тебя можно ожидать.
— Косы заплести не можешь? Руки не из того места растут.
— Платье испачкала? Неряха.
Елена старалась. Из кожи вон лезла. Учила уроки до одиннадцати вечера, заплетала косы так туго, что голова болела, мыла посуду, подметала пол, раскладывала вещи по полочкам.
Но бабе Вале всегда было мало. Всегда находилась какая-то мелочь, за которую можно было упрекнуть. И Елена росла с ощущением, что она — неправильная. Недостаточно хорошая. Недостаточно старательная. Недостаточно любимая.
Папа? Папа был почти мифической фигурой. Он работал вахтовым методом — две недели дома, месяц на Севере. Когда приезжал, то первые дни отсыпался, потом чинил что-то по дому, ходил на рыбалку с друзьями. С Еленой разговаривал мало: «Как дела в школе? Молодец. Слушайся бабушку».
Он не был жестоким. Просто... отсутствующим. Физически рядом, но где-то далеко мыслями.
А мама...
Елена вылила первую порцию теста на сковородку и задумчиво посмотрела, как оно растекается золотистыми кругами.
Мама приходила поздно. Усталая, но с горящими глазами.
— Представляешь, Лена, сегодня Максимка Ветров рассказал стихотворение перед всей группой! Такой смелый мальчик, а ведь раньше боялся даже слово сказать!
Или:
— Анечка Комарова нарисовала такой рисунок! Просто чудо! Я его на конкурс отправила, уверена, что она займёт первое место!
Она говорила об этих детях с такой любовью, с такой гордостью, что Елена чувствовала: мама светится изнутри. Но не от неё, не от собственной дочери. От чужих Максимок и Анечек.
— Мам, а ты посмотришь мой рисунок? Я старалась...
— Покажи. Ага, неплохо. Только вот тут, видишь, линия кривовата. Ладно, иди спать, завтра в школу.
Неплохо. Линия кривовата. Иди спать.
А Анечкин рисунок — чудо.
Елена перевернула блин. Он получился румяным и ровным. Хоть тут у неё выходило хорошо.
Она помнила тот день, когда окончательно поняла: мама никогда не увидит её. Ей было четырнадцать. Она сама, без посторонней помощи, подготовила доклад по истории и выступила на школьной конференции. Заняла первое место. Ей вручили грамоту, и она, счастливая, примчалась домой.
— Мам! Мам, смотри! Я победила!
Мама стояла у плиты, помешивая суп. Обернулась, бросила быстрый взгляд на грамоту.
— Молодец. Суп горячий, аккуратнее.
И всё. Ни вопросов, ни объятий, ни «Расскажи, как всё прошло!». Просто: молодец, суп горячий.
А через два дня Елена услышала, как мама разговаривает по телефону с подругой:
— Ты представляешь, Ирочка моя на математической олимпиаде второе место взяла! Я так горжусь! Такая умница, так старалась!
Ирочка — воспитанница из подготовительной группы.
В тот момент что-то в Елене сломалось. Она поняла: сколько бы ни старалась, мама всё равно будет гордиться чужими детьми. А её успехи — это «молодец» и «суп горячий».
Блины жарились один за другим. Елена складывала их на тарелку, накрывала крышкой, чтобы не остывали. Руки двигались автоматически, а мысли продолжали своё.
В восемнадцать она сбежала. Вернее, вышла замуж.
Андрей был на три года старше, работал в автосервисе, снимал небольшую квартиру. Они познакомились случайно — он помог ей на дороге, когда у неё сломался велосипед. Высокий, немногословный, с добрыми серыми глазами.
— Ты чего такая грустная? — спросил он тогда, протягивая ей бутылку воды.
— Да так, жизнь, — отмахнулась она.
— Жизнь — штука сложная, — кивнул он. — Но в ней бывают и хорошие моменты. Вот, например, я тебя встретил, велик починил, ты улыбнулась. Уже неплохо, правда?
Она действительно улыбнулась. Первый раз за долгое время.
Они расписались через полгода. Мама отнеслась к этому на удивление спокойно:
— Ну что ж, раз решила — выходи. Только не жалуйся потом.
Папа пожал Андрею руку, посмотрел ему в глаза:
— Береги её.
— Буду, — коротко ответил Андрей.
И берёг. Все эти годы. Работал не покладая рук, сначала в автосервисе, потом открыл своё маленькое дело. Когда родился Мишка, а следом Катя и Артёмка, сказал:
— Не работай. Детям мама нужна. Я обеспечу семью.
— Но мне предложили хорошую должность...
— Лен, я не запрещаю. Просто говорю: если хочешь быть с детьми — будь. Я поддержу любой твой выбор.
Она выбрала детей. Сознательно. Потому что знала, каково это — расти без мамы, которая рядом.
Она не строила карьеру. Не стала ни директором, ни менеджером, ни кем-то ещё с громким титулом. Она стала просто мамой. Которая ждёт детей из школы с горячим обедом. Которая выслушивает бесконечные рассказы о том, кто с кем поссорился и кто что сказал. Которая лечит разбитые коленки и разбитые сердца. Которая читает на ночь сказки и целует в макушку.
Которая просто есть. Рядом.
И знаешь что, мама? Мне это не в тягость. Мне это в радость.
Дверь хлопнула — вернулись дети. Первым ворвался Артёмка, растрёпанный и раскрасневшийся.
— Мам! А мы сегодня на физкультуре в вышибалы играли, и я всех вышиб! Правда, круто?
— Круто, — Елена обняла его, поцеловала в нос. — Иди руки мой, блины уже готовы.
За ним вошла Катя, аккуратно повесила рюкзак на крючок.
— Мама, а ты проверишь моё сочинение? Я там про осень написала, но мне кажется, что-то не так...
— Конечно, проверю. Сейчас, дай только Мишке блинов на стол поставлю.
Мишка, старший, прошёл молча, кивнул маме и скрылся в своей комнате. Переходный возраст, ему сейчас не до разговоров. Но Елена знала: если что случится — он придёт. Потому что она всегда здесь.
Вечером, когда дети легли спать, а Андрей уснул перед телевизором, Елена снова посмотрела на телефон. Три пропущенных от папы. Одно сообщение от мамы: «Лена, приезжай, пожалуйста».
Она долго смотрела на экран. Потом выключила телефон и положила его в ящик стола.
Нет. Не поеду. Я больше не та маленькая девочка, которая ждёт от тебя хоть капельку внимания. Я выросла. Без тебя.
Прости, мама. Но я не приду на твой праздник. Потому что все эти годы ты не приходила на мои.
Но утром что-то в ней дрогнуло. Может, это была совесть. А может, просто усталость от постоянной обиды, которая жгла изнутри, не давая покоя.
— Андрей, — позвала она мужа за завтраком, — свози меня к родителям. Ненадолго.
Он поднял глаза от тарелки, внимательно посмотрел на неё.
— Точно хочешь?
— Не знаю. Но, наверное, надо.
Они приехали вечером. У подъезда родительского дома стояли машины, окна светились — значит, гости ещё не разошлись.
— Я подожду тут, — сказал Андрей. — Если что — звони.
Елена кивнула и медленно поднялась по знакомым ступенькам. Открыла дверь и остановилась в прихожей. Внутри слышались голоса, смех, звон бокалов.
И вдруг — мамин голос, приглушённый, но различимый:
— Нет-нет, не волнуйтесь, всё хорошо. Просто дочка не смогла приехать, у неё дела... Да, я понимаю, взрослые дети, у них своя жизнь...
Голос дрогнул. И Елена, стоя за дверью, вдруг услышала то, чего никогда раньше не слышала.
Мама плакала.
Не громко, не навзрыд. Тихо, почти беззвучно, но слёзы были в каждом слове.
— Я просто хотела, чтобы она была здесь. Хоть раз. Хоть на один праздник...
— Вера, да ты не расстраивайся, — чей-то женский голос, участливый. — У неё дети, семья, заботы...
— Я знаю. Я всё понимаю. Просто... я так её люблю. А она, наверное, даже не знает об этом...
Елена замерла. Сердце ухнуло вниз, в живот, и забилось так громко, что, казалось, его слышно во всём подъезде.
Любит?
Ты меня любишь?
Но почему я никогда этого не чувствовала?
Она стояла, прижавшись спиной к холодной стене, и не могла пошевелиться. Внутри всё перевернулось.
А потом, словно сами собой, слова мамы из далёкого детства всплыли в памяти:
«Лена, ты же понимаешь, этим детям больше некому помочь. У них такие тяжёлые семьи, а ты — ты сильная, ты справишься...»
«Ты же умная девочка, ты сама всё можешь...»
«Ты не обидишься, правда? Ты же у меня самостоятельная...»
Ты сама всё можешь.
Ты справишься.
Ты сильная.
И вдруг Елена поняла. Мама не игнорировала её. Мама... просто считала, что дочери её помощь не нужна. Что Елена и так справится. Всегда справлялась.
А чужим детям помогать было надо. Потому что у них не было сильной мамы, как у Лены. Или вообще никакой мамы.
Боже. Неужели всё это время я ошибалась?
— Мама..., — позвала она тихонько.
— Лена?
— Привет, мам. Я... приехала поздравить тебя.
Мама шагнула вперёд и обняла её. Крепко, отчаянно, как обнимают человека, которого чуть не потеряли.
— Прости меня, — прошептала она Елене в волосы. — Прости за всё. Я такая дура. Я думала, ты и без меня справишься, ты всегда такая сильная была... А я просто боялась быть плохой мамой. И стала ей. Правда?
Елена стояла, обнимая её в ответ, и чувствовала, как из глаз катятся слёзы.
— Не знаю, мам. Я правда не знаю. Мне надо время. Но... я здесь. Сейчас я здесь.
Они стояли в дверях, обнявшись, и обе плакали. А где-то в глубине квартиры кто-то тихо сказал:
— Ну вот, теперь это настоящий праздник.