Знаете, есть такой момент, звенящий, как натянутая струна перед тем, как она лопнет? Когда весь мир замирает на одну секунду, и ты вдруг видишь всё. Не догадываешься, не подозреваешь, а просто… знаешь. Для меня этот момент наступил в коридоре моего собственного дома, у приоткрытой двери в гостевую комнату. Я стояла, сжимая в руке телефон, и слушала, как моя лучшая подруга, моя Марина, которую я приютила, спасая от очередной «жизненной катастрофы», весело щебетала в трубку. Она говорила о моём кафе. О моём доме. О моём муже. Она говорила о них так, будто примеряла на себя мою жизнь, как новое платье. «Нужно только, чтобы Витя подписал последние бумажки, и всё, — мурлыкала она. — Старик совсем поплыл, верит каждому моему слову».
В этот миг рухнули сорок лет дружбы. Сорок лет наших общих секретов, ночных разговоров на кухне, одолженных до получки денег, утешений после её неудачных романов. Всё это оказалось ложью, огромным, тщательно выстроенным спектаклем, где я была не просто зрителем, а реквизитом. Декорацией для её триумфа. Меня не охватил гнев. Нет. Это было что-то холодное, тяжёлое, как речной камень на дне души. Я поняла, что в мой дом вошёл не друг в беде, а хищник, который долго выжидал своего часа. И самое страшное… я сама открыла ему дверь. Сама постелила постель, налила чаю и сказала: «Чувствуй себя как дома». И она почувствовала.
Часть 1
Всё началось три месяца назад, в дождливый сентябрьский вечер. Тот самый нижегородский дождь, который не просто льёт, а будто пытается смыть с брусчатки Большой Покровской всю её вековую историю. Мы с Виктором как раз закрывали наше кафе «Старый Нижний». Это наше детище, мы его из руин поднимали в девяностые. Каждый столик, каждая салфетница, каждая чашка — всё выбрано с любовью. Виктор протирал свой любимый кофейный аппарат, а я сводила кассу, когда раздался звонок. На экране высветилось «Маришка». Я улыбнулась. Мы дружили с первого курса пединститута. Жизнь нас разбросала: я ушла в бизнес с мужем, а она так и металась от одной работы к другой, от одного мужчины к другому. «Вечно ищет себя», — с мягкой укоризной говорил Виктор. А я её защищала. У неё просто душа тонкая, ранимая.
«Оленька, это я…» — голос в трубке дрожал и срывался. И дальше полилась история, одна из тех, что я слышала уже не раз в разных вариациях. Съемную квартиру хозяева срочно продают, с работы уволили из-за «молодой и наглой», а мужчина, с которым она жила последний год, оказался подлецом и выставил её с одним чемоданом. «Мне некуда идти, Оль. Совсем некуда. Я на вокзале сижу. Просто хотела попрощаться, может, в монастырь уйду…»
У меня сердце сжалось. Картина рисовалась сама собой: моя Маринка, маленькая, потерянная, сидит на холодном вокзале, а вокруг чужие, равнодушные лица. «Какой монастырь, ты с ума сошла? — закричала я в трубку, перекрывая шум дождя. — Диктуй адрес, Виктор сейчас за тобой приедет!» Муж посмотрел на меня с укоризной. Он не любил Марину, но терпел её ради меня. «Оля, опять? — устало спросил он. — Ты же знаешь, чем это кончится. Поживет неделю, и мы же будем виноваты во всех её бедах». Но я уже ничего не слышала. Я не могла бросить подругу. Не такой меня воспитали.
Через час Виктор привез её. Мокрая, жалкая, с одним потрёпанным чемоданом, она стояла на пороге нашего большого, уютного дома в Верхних Печёрах и смотрела на меня глазами побитой собаки. Я обняла её, повела в гостевую комнату, налила горячего чаю с коньяком. «Пару недель, Оленька, — шептала она, прижимаясь к моей руке. — Только на ноги встану. Я тебе мешать не буду, честно. Буду тише воды, ниже травы».
И я поверила. Я расстелила ей постель, дала свой самый мягкий халат, поставила на тумбочку букетик осенних астр. Мы сидели на кухне до полуночи. Она рассказывала, я утешала. Виктор, мрачнее тучи, посидел с нами минут десять и ушёл спать, сославшись на усталость. Марина проводила его взглядом, в котором мелькнуло что-то странное, чего я тогда не поняла. Смесь обиды и… оценки?
Первые дни она и правда была тихой. Помогала по дому, читала книги. Я таскала ей свои платья, мы вместе готовили ужины, вспоминали юность. Мне казалось, что я делаю доброе дело, что спасаю близкого человека. Я была так поглощена ролью спасительницы, что не замечала мелочей. Например, как внимательно она слушает наши с Виктором разговоры о делах кафе. Как изучает его привычки: какой кофе он пьет по утрам, какую рубашку предпочитает надевать по вторникам. Я списывала это на её одиночество, на желание быть частью семьи.
А потом, в конце первой недели, случился первый звоночек. На комоде в гостиной стояла наша свадебная фотография в серебряной рамке. Я её обожала. Нам там по двадцать пять, мы такие смешные, счастливые. Марина протирала пыль и «случайно» уронила её. Стекло вдребезги, рамка погнулась. «Ой, Оленька, прости, я такая неуклюжая!» — запричитала она. Но в её глазах, всего на долю секунды, я увидела не сожаление, а какое-то злое, хищное удовлетворение. Будто она не рамку разбила, а что-то гораздо большее. Я тогда отмахнулась от этого чувства. Показалось. Устала. Нельзя же быть такой подозрительной к подруге, которая и так настрадалась. Как же я ошибалась. Это было только начало.
Часть 2
«Пара недель» плавно перетекли в месяц, потом во второй. На все мои деликатные вопросы о поиске работы или жилья Марина отвечала со слезами на глазах: «Оленька, ну куда я пойду? Никому сейчас не нужны женщины моего возраста. Я так боюсь снова остаться на улице». И я сдавалась, чувствовала себя виноватой за то, что у меня есть всё, а у неё — ничего. Моя жалость была тем поводком, на котором она уверенно вела меня в пропасть.
Постепенно её роль в доме менялась. Из тихой гостьи она превращалась в незаметную, но всепроникающую хозяйку. Она вставала раньше меня и готовила Виктору завтрак. Именно тот, который он любит: с тремя перепелиными яйцами и тостами, поджаренными до идеального золотистого цвета. «Олечка так устает в кафе, пусть поспит подольше», — говорила она мужу с такой искренней заботой в голосе, что я, выходя на кухню, чувствовала себя ленивой и неблагодарной. Она начала стирать и гладить его рубашки, утверждая, что моя прачка их «портит». Виктор, поначалу отнекивавшийся, быстро привык к такой заботе. Мужчины вообще быстро привыкают к комфорту, особенно когда он подается под соусом сочувствия к их «вечно уставшим» женам.
Потом она взялась за наше кафе. Сначала просто приходила посидеть, выпить кофе. Потом стала «помогать». Давать советы официанткам, поправлять скатерти. Мои девочки, которые работали у нас годами, начали на неё коситься. Она делала это мягко, вкрадчиво, всегда за моей спиной. «Катенька, — говорила она нашей лучшей официантке, — вы бы улыбались почаще. Клиентам это нравится. Ольга Сергеевна, конечно, женщина строгая, но я-то знаю, что для бизнеса лучше».
Я начала замечать холодок со стороны мужа. Раньше мы обсуждали все дела вместе, каждый вечер. Теперь он всё чаще говорил: «Мы с Мариной сегодня подумали…» или «А вот Марина предлагает гениальную вещь…». Её «гениальные вещи» сводились к удешевлению продуктов за счёт качества, сокращению зарплат персоналу и прочей оптимизации, которая убивала душу нашего заведения. Когда я пыталась возражать, Виктор раздражался: «Оля, ты просто привыкла по-старому. Марина смотрит свежим взглядом. Она дело говорит».
Я чувствовала себя лишней. В своём доме, в своём бизнесе. Будто меня аккуратно, миллиметр за миллиметром, вытесняли из моей собственной жизни. Я пыталась поговорить с Мариной. «Мариш, — начала я однажды вечером, когда мы остались вдвоём, — может, не стоит так активно лезть в дела кафе? Персонал нервничает, да и мы с Витей сами справимся». Она посмотрела на меня своими огромными, честными глазами, в которых тут же заблестели слёзы. «Прости, Оленька. Я же из лучших побуждений. Я вижу, как ты устала, как Виктор переживает за каждый рубль. Хотела помочь… Больше не буду. Я вообще, наверное, завтра же съеду. Найду какой-нибудь угол…» И снова я почувствовала себя чудовищем.
Апогеем стала история с Леной. Леночка, наша администратор, девочка-солнце, работала у нас со дня открытия. Все её любили. Однажды я пришла в кафе и увидела Лену в слезах. Она написала заявление об уходе. На мой вопрос «Что случилось?» она, запинаясь, рассказала, что Марина устроила ей разнос при всех за якобы недостачу в кассе. «Ольга Сергеевна, она сказала, что вы давно мной недовольны и только ищете повод уволить. Сказала, что теперь она будет помогать Виктору Петровичу вести дела, потому что вы… вы уже не справляетесь. И мужу вашему она на меня наговорила, будто я ворую».
В тот вечер я ждала Виктора, чтобы серьёзно поговорить. А он пришел домой поздно, весёлый, пахнущий чужими духами, и с порога заявил, что они с Мариной нашли нового поставщика кофе, «гораздо дешевле и лучше». На мой вопрос про Лену он отмахнулся: «Ой, да Марина права, давно пора было её гнать, распустилась совсем».
Я смотрела на мужа, с которым прожила тридцать лет, и не узнавала его. Он был как будто под гипнозом. Я ушла в спальню, чтобы не разреветься. И тут меня ждал новый удар. Лена, уходя, шепнула мне на прощание: «Ольга Сергеевна, я не хотела говорить… Но она постоянно жалуется ему на вас. Говорит, что вы его не цените, не понимаете. Что вы стали холодной, думаете только о деньгах…» Я открыла дверь в гостевую комнату. Марины не было, она ещё не вернулась с Виктором. На туалетном столике стоял флакон духов. Дорогих, французских. Тех самых, что Виктор дарил мне на каждую годовщину свадьбы. А в этом году… в этом году он забыл.
Часть 3
Запах этих духов, горьковато-сладкий, въелся мне в память. Он стал символом того, как мою жизнь, мой воздух, моё пространство наполнили чужим, ядовитым присутствием. Я стояла в комнате Марины, смотрела на этот флакон и чувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Это была уже не обида. Это был холодный, трезвый страх. Я имела дело не с несчастной подругой, а с кем-то расчётливым и жестоким.
С того дня я перестала верить в совпадения. Я начала наблюдать. Я видела, как она встречает Виктора с работы, забирая у него портфель с таким видом, будто всю жизнь только этого и ждала. Как она «случайно» касается его руки, передавая солонку. Как смотрит на меня, когда думает, что я не вижу, — с нескрываемым презрением и триумфом. Она вела войну, тихую, партизанскую, на моей территории, моим же оружием — заботой и вниманием, которые она виртуозно превратила в яд.
Наш дом перестал быть моей крепостью. Вечерами они вдвоём — Виктор и Марина — могли сидеть в гостиной и обсуждать планы по «ребрендингу» кафе. Меня на эти обсуждения звали для проформы. Каждое моё слово натыкалось на снисходительную улыбку Марины: «Оленька, это всё прекрасно, но сейчас так уже не работают. Рынок изменился». И Виктор тут же поддакивал: «Да, Оля, Марина дело говорит. Надо быть гибче». Я чувствовала себя старой, отставшей от жизни калошей, которую вот-вот выбросят.
Однажды я не выдержала. Они обсуждали идею Марины — ввести в меню суши и пиццу. В нашем кафе, которое славилось домашней русской кухней, блинами по бабушкиному рецепту и фирменным клюквенным морсом! «Вы с ума сошли? — не сдержалась я. — Какая пицца? Мы потеряем всех наших постоянных клиентов!» Виктор побагровел: «Вот вечно ты всё в штыки воспринимаешь! Мы пытаемся спасти бизнес, а ты цепляешься за свои блины!»
«Мы? — переспросила я, глядя на Марину. — С каких это пор у нас в семье появилось новое «мы»?»
Марина тут же разыграла обиду. Схватилась за сердце, прошептала, что хотела как лучше, и выбежала из комнаты. Виктор бросился за ней. Я слышала, как он утешал её в коридоре: «Ну-ну, не плачь, она не со зла, просто устала». А я сидела в нашей гостиной, среди вещей, которые мы покупали вместе, и понимала, что мой муж утешает другую женщину, которая только что его же руками нанесла мне удар.
Я пыталась достучаться до него. Ночью, когда мы лежали в постели, я спросила: «Витя, ты не видишь, что происходит? Она настраивает тебя против меня. Она разрушает всё, что мы строили». Он отвернулся к стене. «Оля, прекрати. У тебя паранойя. Марина — твой единственный друг, и она нам помогает. А ты вместо благодарности устраиваешь сцены ревности. Мне стыдно за тебя».
Стыдно. Ему было стыдно за меня. Эти слова обожгли хуже пощечины. Я поняла, что прямая атака бесполезна. Он был ослеплён, оглушён. Марина умело играла на его мужском самолюбии, на усталости от тридцатилетнего брака, на скрытом желании почувствовать себя снова молодым и значимым. Она стала для него зеркалом, в котором он видел не себя — шестидесятилетнего уставшего мужчину, — а успешного ресторатора, полного свежих идей. А я… я была зеркалом, которое отражало реальность: наши долги, наши проблемы, наш возраст. И он выбрал то отражение, которое ему нравилось больше.
Мне стало по-настоящему страшно. Я поняла, что могу потерять не просто мужа, а всё. Наше кафе было оформлено на нас обоих, дом — тоже. Что она задумала? Просто увести его? Или что-то похуже? Я решила действовать. Хватит быть жертвой. Пора начинать свою игру.
Я стала притворяться. Я улыбалась Марине, благодарила её за «помощь», соглашалась с её идеями. Я играла роль уставшей, сдавшейся женщины. А сама ночами, когда все спали, садилась за компьютер. Я начала с простого: решила проверить прошлое Марины. Мы дружили сорок лет, но последние годы общались в основном по телефону. Я почти ничего не знала о её жизни в других городах, о её мужчинах, о её работе. Я нашла в социальных сетях её бывшую коллегу из Самары, с которой Марина якобы «не сошлась характерами». Я написала этой женщине. Ответ пришел через два дня и заставил кровь застыть в моих жилах.
«Ольга, здравствуйте. Я не знаю, зачем вы ищете информацию о Марине, но мой вам совет: держитесь от неё подальше. Она у нас в отделе провернула такую аферу… Втёрлась в доверие к начальнику, пожилому вдовцу. Развела его на крупный кредит якобы на лечение больной матери. А потом исчезла и с деньгами, и с клиентской базой. Начальник потом чуть под суд не пошёл. Она очень опасный человек. Актриса невероятная».
Я сидела и смотрела на экран. Передо мной вырисовывался портрет хищницы, мошенницы. И эта женщина спала в соседней комнате. В моём доме. Рядом с моим мужем.
В тот же вечер я, разбирая бумаги в нашем общем с Виктором кабинете, наткнулась на странную папку. На ней не было никаких надписей. Внутри лежали документы, которых я никогда не видела. Какие-то бланки, доверенности. И среди них — проект «договора о расширении партнерства» нашего кафе. Согласно этому договору, третья сторона, некая Марина Аркадьевна Волкова, вносила в бизнес «интеллектуальный вклад» и получала за это 40% доли. На документе уже стояла подпись Виктора. Подпись была свежей. Видимо, он подписал это, не читая, среди кипы других бумаг, которые подсунула ему «заботливая» подруга.
Часть 4
Руки у меня задрожали, когда я держала этот «договор». Сорок процентов. Она хотела забрать почти половину нашего дела. Дела, в которое я вложила всю свою жизнь, здоровье, душу. «Интеллектуальный вклад». Какая издевательская формулировка. Я аккуратно сфотографировала все страницы на телефон и положила папку на место. Теперь у меня было не просто подозрение, а доказательство. Но что с ним делать? Показать Виктору? Он, в своём нынешнем состоянии, мог просто не поверить. Сказать, что это черновик, шутка, недоразумение. Он бы защищал её, а я снова осталась бы виноватой. Нет, нужно было что-то большее. Неопровержимое.
Я начала свою собственную, тихую войну. Днём я была всё той же «уставшей Олей», которая смирилась с ситуацией. Я даже извинилась перед Мариной за свою «вспыльчивость». «Прости, Мариш, — сказала я ей с максимально искренним видом. — Нервы ни к черту. Я очень ценю твою помощь». Она расцвела. Победитель всегда великодушен. Она даже похлопала меня по плечу: «Ничего, Оленька, я всё понимаю. Мы же подруги». В этот момент мне захотелось вымыть руки.
Ночами я превращалась в следователя. Я начала проверять все счета, все контракты, которые были заключены за последние два месяца. И картина открывалась жуткая. «Новый выгодный поставщик кофе», которого нашла Марина, оказался фирмой-однодневкой, зарегистрированной на какого-то подставного человека. Цены там были выше рыночных, а деньги уходили на анонимный счёт. Она просто воровала наши деньги, а Виктор, ослеплённый её «деловой хваткой», подписывал все счета.
Я связалась с нашим старым юристом, Семёном Марковичем, мудрым и осторожным человеком, который вёл наши дела с самого начала. Я приехала к нему в офис, показала фотографии договора, рассказала всё, что узнала. Он долго молчал, постукивая пальцами по столу. Потом посмотрел на меня поверх очков: «Ольга Сергеевна, ситуация очень серьёзная. Ваша подруга — профессиональная мошенница. Подпись вашего мужа на договоре есть. Если она зарегистрирует этот документ, оспорить его будет крайне сложно. Нам нужно поймать её на следующем шаге. Нам нужно доказательство её умысла».
«Что вы предлагаете?» — спросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
«Она будет пытаться получить от Виктора Петровича генеральную доверенность, — сказал Семён Маркович. — Якобы для «упрощения бумажной волокиты». Или попытается убедить его переоформить часть имущества на неё, например, под предлогом защиты от кредиторов. Вам нужно быть готовой. И вам нужно, чтобы Виктор Петрович сам всё услышал. Из её уст».
Он посоветовал мне купить маленький диктофон, который активируется голосом. «Положите его в гостиной. В вазу, под диван. И ждите. Рано или поздно она проколется».
Покупка этого крошечного устройства ощущалась как предательство. Я всю жизнь жила по принципу «доверяй людям». А теперь мне предстояло шпионить в собственном доме. Но я понимала: на кону стояло всё. Вечером, когда Марина с Виктором уехали в театр (естественно, по билетам, которые «случайно» достались Марине), я закрепила диктофон под массивной столешницей журнального столика. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышат соседи.
Следующие несколько дней были пыткой. Я жила в постоянном напряжении, вздрагивая от каждого звука. Каждое утро я забирала диктофон и вслушивалась в записи. В основном там были обрывки телепередач, их ничего не значащие разговоры о погоде, о еде. Но я ждала. Я знала, что хищник, почувствовав близость добычи, теряет осторожность.
И этот день настал. В тот вечер я сослалась на головную боль и ушла спать пораньше. Разумеется, я не спала. Я лежала в темноте и слушала, как они разговаривают в гостиной. Их голоса доносились приглушенно, но я слышала смех Марины, уверенный тон Виктора. Часа через два они разошлись по своим комнатам. Я дождалась, пока всё стихнет, прокралась в гостиную и забрала диктофон.
Запершись в ванной, я вставила наушники. Сначала шли те же пустые разговоры. А потом… потом я услышала, как Марина говорит по телефону. Видимо, Виктор отлучился на кухню. Голос у неё был совершенно другой. Не вкрадчивый и заботливый, а жёсткий, деловой, с нотками презрения.
«Да не волнуйся ты так, — говорила она кому-то. — Старик Витя скоро подпишет всё, что нужно. Он уже почти готов. Верит, что я спасаю его тонущий корабль. Ещё пара недель, и кафе будет под моим контролем. Он такой предсказуемый, этот твой бывший… как его… а, неважно. Все они одинаковые. Главное — вовремя поддакнуть и сказать, какой он гениальный. А жена его… эта Ольга… просто курица. Сидит в своём курятнике и не видит, как лиса уже забралась внутрь. Жалкое зрелище».
Я сидела на холодном кафельном полу, и слёзы текли по моему лицу. Но это были не слёзы обиды. Это были слёзы ярости. «Курица», значит. Ну что ж, эта курица ещё покажет лисе, чьи зубы острее. У меня было всё, что нужно. Оставалось только выбрать момент для удара.
Часть 5
После той ночи во мне что-то изменилось. Страх ушел, уступив место ледяному спокойствию. Я больше не была жертвой, я была охотником. У меня была цель, был план, и я знала, что права. Теперь каждый мой шаг был выверен. Я продолжала играть свою роль, но теперь это была не слабая, подавленная женщина, а актриса, исполняющая свою лучшую партию.
Я заметила, что Марина начала торопиться. Видимо, её собеседник по телефону торопил её. Она стала чаще заговаривать с Виктором о «бюрократических сложностях», о том, как было бы удобно, если бы у неё была доверенность на подписание некоторых бумаг. «Виктор Петрович, ну что вы сами мотаетесь по всем этим инстанциям? — ворковала она. — Вы же бизнесмен, ваше время дорого стоит. Оформили бы на меня доверенность, я бы сама всё делала. У меня и опыт есть».
Виктор, к моему ужасу, начал склоняться к этой идее. «А что, Оля, может, и правда? — сказал он мне как-то за ужином. — Марина в этом лучше разбирается. А у нас с тобой будет больше времени на стратегические вопросы».
«На какие ещё стратегические вопросы?» — хотелось закричать мне. «На выбор цвета салфеток для пиццерии, которую она откроет на наших руинах?» Но я сдержалась. «Да, милый, наверное, ты прав, — сказала я кротко. — Подумай». Я знала, что мне нужно выиграть время.
Я снова позвонила Семёну Марковичу. Рассказала про запись. Он хмыкнул. «Вот оно. То, что нужно. Теперь, Ольга Сергеевна, действуем решительно. Она загнала себя в угол. Нам нужно, чтобы она сделала последний шаг. И чтобы Виктор был при этом свидетелем».
План созрел быстро. Он был рискованным, но другого выхода я не видела. Я знала, что у Марины скоро день рождения. И я решила устроить ей «сюрприз».
Я сказала мужу: «Витя, у Марины скоро юбилей. Шестьдесят лет. Она для нас столько сделала, давай устроим ей праздник? Пригласим её старых друзей, накроем стол в кафе». Виктор просиял. Он любил праздники, а чувство вины перед Мариной за мою «холодность» делало его особенно сговорчивым. Он тут же согласился.
Марине я сказала то же самое. Она была в восторге. Конечно, ведь это был ещё один символ её победы: я, свергнутая королева, устраиваю бал в честь новой фаворитки. Она дала мне телефоны нескольких своих «друзей» из других городов. Я обзвонила их всех. Разговоры были странными. Люди или отказывались наотрез, или мямлили что-то невразумительное. Становилось ясно, что никаких друзей у неё нет. Есть только бывшие жертвы или соучастники.
Но это было неважно. Главное, что она поверила в праздник. А я готовила совсем другое представление.
За два дня до «юбилея» я как бы невзначай обронила в разговоре с Виктором: «Слушай, а может, ты и правда сделаешь Марине этот подарок? Доверенность эту. Она будет счастлива. Прямо на дне рождения и вручишь. Символично получится». Виктор посмотрел на меня с удивлением, потом с благодарностью. «Оля… я не ожидал. Ты… ты молодец. Я так рад, что ты наконец её приняла».
В тот же день он поехал к нотариусу. Я знала, к какому именно, — Марина уже давно подсунула ему визитку «очень хорошего специалиста». Я позвонила Семёну Марковичу. Он всё понял без слов.
Наступил день Икс. Вечером, когда Марина, нарядная и сияющая, уже принимала поздравления от Виктора, я делала вид, что накрываю на стол в гостиной. На самом деле я проверяла диктофон и устанавливала маленькую скрытую камеру, которую мне дал Семён Маркович. Она была замаскирована под зарядное устройство для телефона. Я воткнула её в розетку так, чтобы в объектив попадал диван, на котором они сидели.
Всё было готово. Я глубоко вдохнула. Спектакль начинался. И я была в нём главным режиссёром.
Я знала, что Марина не станет ждать до завтра. Она была слишком нетерпелива. Я оказалась права. После очередного тоста за её «неземную доброту и деловую хватку» она достала из сумочки папку.
«Виктор Петрович, дорогой мой, — начала она своим самым сладким голосом. — У меня для тебя тоже есть подарок. Я тут подготовила все бумаги… чтобы тебе было проще. Тут и доверенность, и пара других документов для налоговой… Просто подпиши, и забудем об этой рутине навсегда». Она положила перед ним на стол раскрытую папку. Я увидела не только генеральную доверенность на всё наше имущество, но и дарственную на её имя на половину нашего дома.
Виктор, расслабленный шампанским и праздничной атмосферой, взял ручку. Моё сердце остановилось. Сейчас. Пора.
«Подожди, Витя», — сказала я громко и чётко. Я вышла из-за стола и встала напротив них.
Марина посмотрела на меня с раздражением. «Оля, не мешай. У нас тут деловой разговор».
«Именно поэтому я и хочу поучаствовать, — ответила я, глядя ей прямо в глаза. — Ведь это и мой дом тоже. И моё кафе. И мой муж».
Я видела, как в её глазах мелькнула тревога. Но она ещё не понимала всего. Она думала, это очередной приступ ревности. Она недооценила меня. И это была её главная ошибка.
Часть 6
«О чём ты говоришь, Оленька? — Марина попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой, хищной. — Мы же все одна семья, всё делаем для общего блага».
Виктор растерянно смотрел то на меня, то на неё. «Оля, что случилось? Дай нам закончить…»
«Закончить что, Витя? — я подошла ближе и взяла из его рук ручку. — Закончить передавать этой женщине всё, что мы с тобой создавали тридцать лет?»
Я повернулась к Марине. Мой голос звучал спокойно, но в этой тишине была сталь. «Марина, у меня к тебе один вопрос. Ты сегодня разговаривала с риелтором по поводу оценки нашего дома?»
Она побледнела. Это был удар под дых, которого она не ожидала. Она не знала, что я могу знать. «С каким риелтором? Ты что-то путаешь, дорогая. Наверное, голова болит…»
«Нет, голова у меня сегодня на удивление ясная, — я сделала шаг к журнальному столику, на котором лежал мой телефон. — Настолько ясная, что я даже помню имя этого риелтора. Андрей Игоревич. Приятный молодой человек. Он ещё сказал, что место у нас хорошее, Верхние Печёры, вид на Волгу… Продать можно быстро. Ты ведь этого хочешь, Мариш? Продать всё быстро?»
Лицо Марины превратилось в маску. Глаза сузились. Она поняла, что игра окончена. «Я не знаю, о чём ты говоришь. Это какой-то бред. Виктор, скажи ей!»
Но Виктор молчал. Он смотрел на меня, и в его глазах медленно, мучительно зарождалось страшное понимание. Он начал складывать два и два: моя холодность, её настойчивость, странные документы, мой внезапный вопрос…
«А я знаю, о чём я говорю, — продолжала я, не сводя с неё глаз. — Я говорю о том, как моя лучшая подруга, которую я приютила, решила отнять у меня всё. Мужа, дом, бизнес. Я говорю о поддельных договорах, о воровстве денег через фирмы-однодневки, о лжи, которая лилась здесь рекой три месяца подряд».
«Докажи!» — выплюнула она, и в её голосе уже не было ни капли сладости, только змеиное шипение.
«С удовольствием».
Я взяла телефон, нажала на кнопку и включила запись. Гостиная наполнилась её собственным голосом. Жёстким, циничным, полным презрения. «…старик Витя скоро подпишет всё, что нужно… А жена его… эта Ольга… просто курица…»
Я смотрела на мужа. Он сидел, вжавшись в диван, и лицо его становилось серым. Он слушал, как женщина, которой он восхищался, которую защищал от меня, называет его стариком и обсуждает, как легко его обвести вокруг пальца. Он слушал, как она смеётся над его доверчивостью. Каждое её слово было гвоздём, который вбивали в крышку гроба его иллюзий.
Когда запись закончилась, в комнате повисла оглушительная тишина. Было слышно только, как тикают старые часы на стене.
Марина смотрела на меня с чистой, незамутнённой ненавистью. Вся её маска слетела, обнажив уродливое, завистливое лицо.
«Ну что, довольна? — прошипела она. — Довольна, что всё разрушила?»
«Разрушила? — я горько усмехнулась. — Разрушала здесь только ты. А я… я просто включила свет».
Я подошла к входной двери, открыла её настежь и указала в тёмный осенний вечер. «Убирайся. Из моего дома. Прямо сейчас».
Виктор сидел неподвижно, как изваяние. Он не смотрел ни на меня, ни на неё. Он смотрел в одну точку на полу, и я видела, как в его глазах рушится мир.
Марина медленно поднялась. Вся её актёрская игра исчезла. Передо мной стояла вульгарная, озлобленная женщина. Она бросила на стол ключи от дома.
«Думаешь, ты победила, курица? — прорычала она. — Да он всё равно к тебе не вернётся! Не после этого! Ему нужна была женщина, которая в него верит, а не такая мегера, как ты!»
Она пошла к двери, но на пороге обернулась. И в этот момент её взгляд упал на маленькую камеру, замаскированную под зарядку. На её лице отразился ужас. Она поняла, что не только её слова, но и её попытка подсунуть документы на подпись — всё записано. Это был полный, сокрушительный разгром.
Часть 7
В тот момент, когда Марина поняла, что её снимали, её лицо исказила гримаса такой ярости, что мне на миг стало не по себе. Она сделала шаг назад, в дом, будто хотела вырвать эту камеру, уничтожить улики. Но было поздно.
«Ты… ты всё это подстроила!» — закричала она, и её голос сорвался на визг.
«Я просто защищала своё, — ответила я так же тихо. — То, что ты пыталась украсть».
И тут её прорвало. Словно прорвало гнойник, который зрел сорок лет. Она выплеснула на нас всю свою чёрную, завистливую душу.
«Да я всю жизнь тебе завидовала! — кричала она, тыча в меня пальцем. — Всю жизнь! У тебя всегда всё было! Муж-подкаблучник, который на тебя молился! Дом — полная чаша! Дело своё! А у меня что? Вечные неудачи, вечные предательства! Ты сидела в своей уютной норке, а я карабкалась, как могла! Ты думаешь, я не видела, как ты меня жалела? Свысока смотрела на свою бедную, несчастную подружку! Подачки мне кидала! Я заслужила это больше тебя! Я умнее, я сильнее! Я бы сделала из этого кафе настоящую империю, а не вашу богадельню с блинами!»
Она перевела взгляд на Виктора, который всё так же сидел, не шевелясь.
«А ты! — выплюнула она в его сторону. — Думал, я в тебя влюбилась, старый пень? Мне просто нужен был твой ресурс! Твоя подпись! Ты был всего лишь ступенькой. И ты так легко на неё встал! Так хотел поверить, что ты ещё ого-го! Жалкий, самовлюблённый дурак!»
Каждое её слово было как удар хлыстом. Она била наотмашь, не жалея. Она хотела причинить нам как можно больше боли, разрушить всё до основания, раз уж у неё не получилось это присвоить.
Я молчала. Я дала ей выговориться. Это было важно. Важно, чтобы Виктор услышал всё это. Чтобы не осталось ни капли сомнений, ни одной лазейки для самообмана.
Когда поток её ненависти иссяк, она тяжело дышала, лицо её было красным, искажённым. В наступившей тишине она вдруг показалась мне невероятно жалкой и одинокой. Всю жизнь она гналась за чужим счастьем, вместо того чтобы строить своё. И в итоге осталась у разбитого корыта, полное которого было наполнено её собственной желчью.
«Теперь всё? — спросила я. — Тогда уходи».
Она бросила на меня последний ненавидящий взгляд, развернулась и вышла в темноту. Я закрыла за ней дверь и повернула ключ в замке. Дважды.
В гостиной было тихо. Виктор медленно поднял на меня глаза. Я никогда не видела его таким. Это был не гнев, не обида. Это было полное, сокрушительное опустошение. Он выглядел так, будто постарел на двадцать лет за двадцать минут.
«Оля… — прошептал он. — Прости меня».
И в этом простом слове было всё: и признание своей глупости, и стыд, и боль от предательства, и страх, что он потерял меня.
Я не знала, что ответить. Часть меня хотела кричать, обвинять его, спрашивать, как он мог быть таким слепым. Но, глядя на этого сломленного, раздавленного человека, я поняла, что он уже наказан. Наказан своим собственным позором. Он увидел себя со стороны её глазами — «старым пнём», «жалким дураком». И это было страшнее любых моих упрёков.
Я молча села в кресло напротив. Нам предстоял самый тяжёлый разговор в нашей жизни. Разговор о том, осталась ли у нас ещё семья. И есть ли у нас будущее. Но я знала одно: ложь ушла из нашего дома. Воздух стал чистым, хоть и морозным. И дышать им было больно, но возможно. В отличие от того удушливого, пропитанного фальшью тумана, в котором мы жили последние три месяца.
Часть 8
Та ночь была самой длинной в нашей жизни. Мы не спали. Мы говорили. Вернее, сначала говорил он. Он говорил о том, как устал от рутины, от ощущения, что лучшие годы позади. О том, как Марина, словно дьявол-искуситель, начала шептать ему на ухо именно то, что он хотел слышать: что он гений, что его не ценят, что он способен на большее. Он признался, что её лесть была бальзамом для его уязвлённого мужского самолюбия. Он не искал оправданий, он просто пытался объяснить, как попал в эту ловушку. Он был как человек, умирающий от жажды в пустыне, которому предложили стакан отравленной воды. И он выпил.
А потом говорила я. Я рассказала ему всё: о своих первых подозрениях, о страхе, об одиночестве, о чувстве, будто меня предали двое самых близких людей. Я рассказала, как нашла документы, как слушала запись, как мне было страшно и противно шпионить в собственном доме. Я не кричала, не обвиняла. Я просто рассказывала свою историю этой осени. Историю, в которой я чуть не потеряла всё.
К утру мы оба были выжаты до капли. Между нами не осталось недомолвок. Только горькая, болезненная правда.
На следующий день мы вместе поехали к Семёну Марковичу. Виктор, ссутулившийся, с серым лицом, молча выложил перед юристом все бумаги, которые ему подсовывала Марина. Семён Маркович внимательно всё изучил, посмотрел видеозапись и сказал: «Состава преступления здесь на три уголовных дела. Мошенничество в особо крупном размере. Можете писать заявление. С такими доказательствами она сядет, и надолго».
Виктор вздрогнул. Я посмотрела на него и поняла, что не хочу этого. Не хочу судов, грязи, допросов. Марина получила своё. Она изгнана, её план рухнул. Лучшим наказанием для неё будет её собственная жизнь, в которой нет ничего настоящего: ни друзей, ни любви, ни дома. Только вечная погоня за чужим успехом.
«Нет, — сказала я твёрдо. — Мы не будем писать заявление. Я просто хочу, чтобы все эти бумаги были аннулированы. Чтобы она больше никогда не смогла появиться в нашей жизни».
Семён Маркович понял меня. Он подготовил необходимые документы. Мы сменили все замки в доме и в кафе. Мы аннулировали все поддельные договоры. Мы вычищали её присутствие из нашей жизни, как вычищают заразу после тяжёлой болезни.
Первые недели были самыми трудными. Между мной и Виктором стояла стена неловкости и стыда. Мы заново учились разговаривать, заново учились доверять. Он делал всё, чтобы загладить свою вину. Он окружил меня такой заботой и вниманием, каких я не видела, наверное, с первого года нашей совместной жизни. Он уволил всех «новых» сотрудников, которых привела Марина, извинился перед Леночкой и уговорил её вернуться. Он своими руками содрал со стен в кафе дешёвые пластиковые панели, которые Марина повесила вместо наших дубовых, и восстановил всё, как было. Он возвращал не просто интерьер. Он возвращал нашу общую память.
Однажды вечером, месяца через два после тех событий, мы сидели в нашем пустом кафе после закрытия. Играла тихая музыка. Виктор подошёл ко мне, взял мою руку и сказал: «Знаешь, я только сейчас понял, что чуть не променял настоящее золото на дешёвую бижутерию. Прости, что мне понадобилось столько лет, чтобы снова это разглядеть».
Я посмотрела в его глаза и увидела там не жалость к себе, а глубокое, искреннее раскаяние. И я поняла, что могу его простить. Наша любовь не умерла. Она просто прошла через страшное испытание, через огонь, который сжёг всё наносное, оставив только суть. И эта суть оказалась прочнее, чем я думала.
Мы больше никогда не вспоминали о Марине. Она просто исчезла, растворилась, как дурной сон. Я не знаю, где она и что с ней, и не хочу знать. Я вырвала сорняк из своего сада. Да, на его месте осталась рана, шрам на душе. Дружбы длиной в сорок лет больше нет. Но на этом месте, на выжженной земле, проросли новые, более крепкие ростки. Ростки нашего с Виктором будущего.
Мораль этой истории проста, как мир. Иногда самое большое испытание приходит в твой дом под видом друга. И самая большая доброта — это не всепрощение, а умение вовремя сказать «нет». Умение защищать свои границы, свою семью, свою душу. Потому что если ты сам не будешь ценить то, что имеешь, всегда найдётся тот, кто придёт, чтобы забрать это у тебя. А настоящее сокровище — это не то, что можно украсть. Это то, что остаётся после того, как всё фальшивое сгорает дотла. И мы с Виктором… мы остались.