Мне всегда казалось, что самое страшное уже случилось. Что после похорон отца, после этой звенящей пустоты в его доме, хуже уже быть не может. Я ошибалась. Худшее ждало меня в душном кабинете нотариуса, пахнущем старой бумагой и дешёвым кофе. Мы сидели напротив друг друга: я, его единственная дочь, и Марина, его вдова. Моя мачеха. Она куталась в чёрный кашемировый палантин, лицо — скорбная маска, глаза сухие. Я же до сих пор не могла остановить слёзы, они текли сами по себе, беззвучно, как дождь по стеклу.
Нотариус, пожилой мужчина с усталыми глазами, прокашлялся и зашуршал документами. «Итак, завещание, составленное вашим отцом, Игорем Николаевичем, двадцать седьмого августа сего года…» Я замерла. Двадцать седьмого августа? Это же всего за месяц до его ухода. Папа был уже совсем слаб, едва вставал. У нас было старое завещание, составленное много лет назад, где всё было просто и понятно. Новое?
«…согласно его последней воле, всё движимое и недвижимое имущество, включая трёхкомнатную квартиру по адресу… и загородный дом в посёлке Зелёный Дол, переходит в полную собственность его супруге, Марине Аркадьевне».
Воздух вышел из моих лёгких. Я посмотрела на Марину. Она медленно подняла на меня глаза, и в их глубине не было ни сочувствия, ни удивления. Только холодное, как сталь, удовлетворение. «Леночка, я сама была в шоке, — её голос был тихим, вкрадчивым, как шёпот змеи. — Игорь так решил. Сказал, что ты молодая, у тебя вся жизнь впереди, а мне нужно обеспечить старость. Такова была его воля».
Я не слышала, что она говорила дальше. В ушах стучала кровь. Дом. Папин дом, который строил ещё мой дед. Дом, где каждая царапина на паркете была мне знакома, где в саду росла яблоня, посаженная в день моего рождения. Отец не мог. Он не мог так поступить. Это была не его воля. Это была её воля. И в тот момент, глядя в её спокойное, лживое лицо, я поняла, что похороны были не концом. Они были только началом моей войны.
Часть 1
До своей маленькой двушки на Автозаводе я добиралась будто в тумане. Нижний Новгород шумел, жил своей жизнью — гудели машины на проспекте, спешили по своим делам люди, а я сидела в автобусе, прижавшись лбом к холодному стеклу, и видела только одно — лицо Марины. Спокойное, победидное. Как она могла? Как она посмела так цинично лгать, прикрываясь последней волей человека, который её любил, который дал ей всё?
В голове всплывали обрывки разговоров с отцом. «Ленок, этот дом — наше гнездо. Что бы ни случилось, это твой дом. Твой и твоих детей». Он говорил это сотни раз. Особенно после смерти мамы, когда в нашей жизни и появилась Марина. Она была моложе отца на пятнадцать лет, эффектная, с тихим голосом и стальным взглядом. Работала медсестрой в санатории, где папа восстанавливался после инфаркта. Окружила его такой заботой, что он, измученный одиночеством, просто не устоял. Я старалась принять его выбор. Ради его счастья я была вежлива, улыбалась на семейных ужинах, называла её по имени-отчеству. Но я всегда чувствовала в ней что-то чужое, хищное. Она была слишком правильной, слишком идеальной, чтобы быть настоящей.
Дома меня встретил сын, двенадцатилетний Мишка. Он сидел над учебником по истории, хмурый и сосредоточенный — весь в отца. «Мам, ты как? Всё в порядке?» — спросил он, отрываясь от контурных карт. Дети чувствуют ложь и боль острее взрослых. Я попыталась улыбнуться, но губы не слушались. «Всё нормально, сынок. Просто устала».
Я ушла в свою комнату и без сил опустилась на кровать. Что теперь делать? Адвокаты? Суды? У меня не было ни денег, ни сил на это. Я — обычная учительница русского и литературы в районной школе. Моя зарплата — это тетрадки, коммуналка и скромные радости вроде похода в кино раз в месяц. А у Марины теперь всё — папины сбережения, квартира в центре, дом. Она раздавит меня, даже не заметит.
Вечером раздался звонок. Номер Марины. Я долго смотрела на экран, но всё же ответила.
«Лена? — её голос изменился. Пропала вкрадчивость, появилась сталь. — Я надеюсь, ты всё поняла. Не нужно делать глупостей. Я даю тебе неделю, чтобы ты забрала свои личные вещи из дома. Фотографии, детские игрушки, что там у тебя ещё. Через неделю я меняю замки».
«Неделю?» — выдохнула я.
«Да. И не советую ничего выносить, кроме своего. Я уже составила опись имущества. Не вынуждай меня вызывать полицию, — она помолчала. — Будь умной девочкой, Лена. Смирись. Так будет лучше для всех».
Она повесила трубку. А я сидела в тишине и чувствовала, как внутри меня вместо горячего, бессильного отчаяния закипает что-то другое. Холодная, тёмная ярость. Умной девочкой? Смириться? Нет. Она что-то упустила. Она думала, что сломала меня, но она лишь разбудила во мне то, о чём я и сама не подозревала. Я не знаю, как, но я докажу, что это ложь. Я вернусь в этот дом. Не для того, чтобы забрать свои старые фотографии. А для того, чтобы найти правду. Я должна. Ради отца. Ради Мишки. Ради себя. Эта неделя — мой единственный шанс. И я его не упущу.
(Клиффхэнгер)
На следующий день я взяла отгул в школе. Собрав всю волю в кулак, я открыла дверь в свой старый дом. Марина встретила меня на пороге с ледяной улыбкой. «Проходи, не стесняйся. Чувствуй себя… гостем». Я прошла мимо неё, не глядя, и поднялась на второй этаж, в свою детскую комнату. Но шла я не за вещами. Я шла за уликами. Где-то в этом доме, среди папиных вещей, должен был остаться след её лжи. И я его найду. Даже если мне придётся перевернуть этот дом вверх дном.
Часть 2
Дом встретил меня чужой тишиной. Раньше он был наполнен жизнью: скрипом папиных шагов, запахом кофе по утрам, его тихим смехом во время просмотра старых комедий. Теперь воздух был неподвижным и холодным, пропитанным дорогим парфюмом Марины и запахом средства для полировки мебели. Она уже наводила здесь свой порядок, стирала папин дух из каждого уголка.
Я начала со своей комнаты. Открыла шкаф, достала коробки с фотографиями, школьные дневники, старые плюшевые игрушки. Каждая вещь — осколок прошлого, тёплый и болезненный. Я заставляла себя методично перебирать бумаги, смотреть на обороте фотографий, пролистывать книги. Может, отец оставил где-то записку? Знак? Но находились только свидетельства счастливой жизни, которая закончилась. Марина периодически заглядывала в комнату, не скрывая своего контроля. «Ну как, Леночка? Ностальгируешь? Не затягивай, у меня сегодня приедет оценщик».
Оценщик. Это слово резануло по сердцу. Она уже собирается продавать его? Наш дом? Я сжала кулаки. «Не волнуйтесь, Марина Аркадьевна, я не задержусь».
После своей комнаты я перешла в папин кабинет. Здесь было тяжелее всего. Его кресло, его книги, трубка в пепельнице, которую он так и не успел выкурить. Всё осталось на своих местах, но было покрыто тонким слоем пыли. Видимо, сюда уборщица Марины ещё не добралась. Я начала с письменного стола. Ящик за ящиком, папка за папкой. Счета, договоры, старые письма от коллег. Ничего. Часы тикали на стене, отмеряя время, которое утекало, как песок сквозь пальцы.
Ближе к вечеру, когда я уже почти отчаялась, я услышала голос Марины из гостиной. Она говорила по телефону. Я подошла к двери и прислушалась.
«…да, риэлтор отличный. Говорит, место шикарное, дом крепкий. С покупателями проблем не будет, — она усмехнулась. — Нет, падчерица не проблема. Побудет пару дней, заберёт свой хлам и исчезнет. Она тихая, скандалить не станет. Сломается. Ей нечем бороться. Так что да, дорогая, скоро будем праздновать новоселье… в моей новой московской квартире!»
Московской квартире. Вот оно что. Она никогда не любила Нижний. Всегда мечтала о столице. Папин дом, его память — для неё это были просто ступеньки на пути к её мечте.
Ярость придала мне сил. Я вернулась к столу. Я должна мыслить, как отец. Он был инженером, человеком системным и осторожным. Если он чувствовал неладное, он бы оставил след. Неявный, но надёжный. Я провела рукой под столешницей. Ничего. Осмотрела книги на полках. Может, записка в одной из них? Его любимый том Чехова? Пусто.
Я опустилась на ковёр, обессиленная. Мой взгляд скользил по комнате, по знакомым с детства предметам. И вдруг я замерла. Паркет. У самого плинтуса, под тяжёлым книжным шкафом, одна из дощечек была чуть темнее остальных. Я вспомнила. Мне было лет десять. Мы играли с папой в пиратов, и он показал мне наш «тайник для сокровищ». Он поддел дощечку ножом, и под ней оказалось небольшое углубление. «Сюда, — шепнул он тогда, — мы будем прятать самое ценное». Потом мы об этом забыли, и я была уверена, что он давно заделал этот тайник.
(Клиффхэнгер)
Сердце заколотилось. Шкаф был невероятно тяжёлым, я не могла сдвинуть его в одиночку. Я осмотрелась в поисках инструмента. Взяв из ящика стола тяжёлую металлическую линейку, я легла на пол и попыталась просунуть её в щель между шкафом и стеной. Сантиметр за сантиметром я пыталась дотянуться до заветной паркетной доски. Руки дрожали от напряжения. Марина могла вернуться в любую минуту. И вот, кончик линейки упёрся во что-то твёрдое. Я нажала. Раздался тихий щелчок, и дощечка чуть приподнялась. Неужели?..
Часть 3
Подцепив доску ногтями, я с трудом вытащила её из паза. Дыхание перехватило от волнения. Я засунула руку в тёмное, пахнущее пылью и сухим деревом углубление. Пальцы наткнулись на что-то холодное и металлическое. Коробка из-под монпансье. Старая, жестяная, с выцветшим рисунком зимнего пейзажа. Я вытащила её на свет. Внутри, на подушечке из пожелтевшей ваты, лежали мои детские сокровища: молочный зуб, значок «Октябрёнок» и… старый, потемневший от времени ключ. Маленький, фигурный, от какого-то мебельного замка.
Разочарование было горьким, как полынь. Я ожидала найти письмо, документ, хоть что-то, что могло бы мне помочь. А нашла лишь ржавый ключ. От чего он? Я перебрала в уме всю мебель в доме. Все комоды и шкатулки были либо открыты, либо имели свои, более современные ключи. Этот был явно от чего-то старого. Бесполезная железка.
Я положила ключ в карман, а коробку и дощечку вернула на место. Времени оставалось всё меньше. Следующие два дня я провела в бесплодных попытках найти зацепку. Я позвонила двум старым друзьям отца, с которыми он общался до последнего. Они выслушали меня с сочувствием, но помочь ничем не могли.
«Леночка, мы сами удивлены, — говорил один из них, дядя Слава. — Но Марина так за ним ухаживала в последние месяцы. Буквально с ложечки кормила. Он говорил, что она его ангел-хранитель. Может, он в благодарность…»
«Игорь был не в себе от лекарств, — возражал другой, Пётр Ильич. — Но доказать что-то… Марина никого к нему не подпускала. Говорила, врачи велели соблюдать покой. Она создала ему идеальную изоляцию».
Их слова только подтверждали мои догадки. Она мастерски разыграла спектакль преданной сиделки, отрезав отца от всего мира, чтобы беспрепятственно обрабатывать его, ослабленного болезнью. Её маска была безупречной. Я была одна против её продуманного плана. Отчаяние начало затапливать меня. Может, Марина права? Может, нужно просто смириться? Забрать Мишку и жить дальше своей маленькой жизнью, оставив прошлое позади?
Наступил последний день. Вечером я должна была навсегда покинуть этот дом. Я бродила по комнатам, прощаясь. И снова зашла в кабинет. Я села в папино кресло, закрыла глаза. Попыталась представить его здесь. Что бы он мне сказал? «Борись, дочка. Никогда не сдавайся».
Мой взгляд упал на стену напротив стола. Там висела большая, в тяжёлой позолоченной раме, картина — пейзаж кисти местного художника. Широкий разлив Волги, простор, ветер. Папа очень любил эту картину. Он часто сидел и смотрел на неё. Однажды, когда я жаловалась на какую-то свою детскую проблему, он подвёл меня к ней и сказал с хитрой усмешкой: «Запомни, Ленок, за этой рекой лежит настоящее сокровище нашей семьи». Я тогда рассмеялась, думая, что это просто красивая фраза. А что, если нет?
(Клиффхэнгер)
Я встала и подошла к картине. Она висела здесь, сколько я себя помню. Я провела рукой по резной раме. И вдруг вспомнила. Ржавый ключ в моём кармане. Его необычная форма… Я видела что-то похожее. Давным-давно. Папа иногда снимал картину, чтобы протереть пыль. И за ней… За ней что-то было. Моё сердце пропустило удар. Я потянулась к картине, пытаясь снять её с крюка. Она была неподъёмной. Нужен был стул. Я притащила стул, взобралась на него и, ухватившись за раму, со всей силы потянула её вверх.
Часть 4
С оглушительным скрипом картина поддалась и съехала с крюка. Она была такой тяжёлой, что я едва удержала её, чуть не свалившись со стула. Осторожно опустив её на пол, я обернулась. На выцветших обоях, прямо на уровне моих глаз, виднелась тёмная металлическая дверца. Маленький, вмонтированный в стену сейф, о существовании которого я совершенно забыла. Отец установил его ещё в девяностые, когда времена были неспокойные, хранил там документы. Потом нужда в нём отпала, и он просто повесил сверху картину, и сейф стёрся из памяти.
И замочная скважина… Она была старомодной, фигурной. Точно под тот самый ключ из тайника.
Руки дрожали так, что я не сразу смогла вставить ключ в замок. Вот бы Марина не вошла сейчас! Я прислушалась — в доме было тихо. Наверное, уехала в магазин. Я повернула ключ. Раздался сухой, громкий щелчок, который эхом пронёсся по пустому кабинету. Я потянула дверцу на себя. Сейф был почти пуст. На нижней полке лежала пачка старых советских облигаций, давно потерявших всякую ценность, и несколько маминых украшений, которые я считала утерянными. А на верхней… На верхней полке лежал всего один предмет.
Толстый почтовый конверт из плотной желтоватой бумаги. На нём аккуратным, но заметно дрожащим папиным почерком было выведено: «Моей дочке, Лене. Открыть, если случится худшее».
Я взяла его в руки. Он был тяжёлым, запечатанным сургучной печатью с отцовским вензелем. Вот оно. Ответ на все мои вопросы был здесь, в моих руках. Я была уверена в этом. Слёзы облегчения и предвкушения навернулись на глаза. Я победила. Я нашла.
Я уже хотела сорвать печать, как внизу хлопнула входная дверь. Марина вернулась. Её шаги приближались по лестнице. Паника обожгла меня ледяной волной. Если она увидит меня здесь, с открытым сейфом и этим письмом в руках, всё пропало. Она отнимет его, уничтожит, и я никогда ничего не докажу.
Я судорожно огляделась. Куда? Спрятать его! Но куда? Карманы моего платья были слишком маленькими. Я не успевала повесить картину на место. Шаги были уже на площадке второго этажа. Дверная ручка кабинета начала медленно поворачиваться.
(Клиффхэнгер)
В последнюю секунду, не видя другого выхода, я распахнула окно, выходившее в заросший сиренью сад за домом. Снег ещё не выпал, но земля была уже твёрдой от заморозков. С силой, на которую только была способна, я швырнула конверт в самые густые кусты сирени, надеясь, что в сумерках его не будет видно. Дверь кабинета открылась. На пороге стояла Марина. Её взгляд метнулся от меня к сдвинутой картине, к распахнутому окну, и её лицо исказилось от ярости. «Что ты здесь делаешь?»
Часть 5
«Просто проветриваю, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я медленно закрыла окно и повернулась к ней. — Запах в кабинете стал какой-то… спёртый».
Марина не была дурой. Её глаза впились в меня, потом снова скользнули к картине, прислонённой к стене, и к открытой дверце сейфа.
«Проветриваешь? — процедила она, делая шаг в комнату. — Ты что-то искала, Лена. Не держи меня за идиотку. Думала найти здесь папины сокровища?» Она подошла к сейфу и заглянула внутрь. Увидев там только старые побрякушки, она разочарованно фыркнула. «Ничего интересного. Как я и думала. Всю свою жизнь твой отец был бессребреником. Только этот дом и остался».
Она захлопнула дверцу и повернулась ко мне. Её лицо было близко, и я видела, как в её глазах пляшут злые огоньки. «Я предупреждала тебя, чтобы ты ничего не трогала. Твоё время здесь вышло. Собирай свои вещи и убирайся. Прямо сейчас».
Я не стала спорить. Молча вышла из кабинета, взяла свою сумку и коробку с фотографиями, которые приготовила раньше. Каждая секунда казалась вечностью. Мне нужно было выйти из дома, обойти его и найти конверт в кустах. Я спускалась по лестнице, чувствуя на спине её прожигающий взгляд.
«Ключи оставь на комоде», — бросила она мне в спину.
Я положила ключи и вышла за дверь, не оборачиваясь. Холодный октябрьский ветер ударил в лицо. Я быстро пошла по дорожке к калитке, но не вышла на улицу, а нырнула за угол дома, пробираясь к саду. Сердце колотилось как бешеное. А что, если я не найду его в темноте? Что, если он провалился куда-то?
Я раздвинула колючие ветки сирени. Слава богу, вот он! Белеет на тёмной, смёрзшейся земле. Я схватила конверт, сунула его за пазуху под куртку и только тогда выбежала на улицу.
Дома, уложив Мишку спать, я наконец осталась одна. Я села на кухне, налила себе чаю, но даже не притронулась к нему. Мои руки, всё ещё дрожащие, осторожно сломали сургучную печать. Внутри было несколько листов, исписанных папиным почерком. Последние несколько недель он писал совсем плохо, буквы плясали, но здесь почерк был хоть и ослабевшим, но твёрдым. Он писал это в один из тех редких дней, когда разум прояснялся.
«Моя дорогая доченька, Леночка. Если ты читаешь это, значит, меня больше нет, и случилось то, чего я боялся…»
Дальше шло то, что я и так знала, но отчего по щекам всё равно покатились слёзы. Он писал о давлении Марины. О том, как она каждый день говорила ему, что Лена — эгоистка, что она его бросила, что только она, Марина, его единственный ангел. Она подсовывала ему на подпись какие-то бумаги, пользуясь тем, что он плохо видел и был затуманен лекарствами. Он описывал, как она угрожала. Не прямо, нет. Она была хитрее. Она говорила, что если он не «обеспечит её будущее», то у неё не будет сил и средств за ним ухаживать, и ей придётся сдать его в дом престарелых. Для него, человека, который больше всего на свете ценил свой дом и независимость, это было страшнее смерти.
«…Я подписал то, что она хотела, Лена. Прости меня. У меня просто не осталось сил бороться. Я хотел лишь покоя в свои последние дни. Но это не моя воля. Моя воля в том, чтобы ты и Миша жили в этом доме. Чтобы яблоня в саду цвела для вас…»
И в конце был абзац, от которого у меня перехватило дыхание.
«Я не смог ничего сделать сам, но я подстраховался. Мой самый старый и верный друг, адвокат Виктор Петрович Соколов, знает обо всём. Я сумел передать ему записку. У него есть копия этого письма, заверенная нотариусом на дому за месяц до этого, и медицинские справки о препаратах, которые мне давала Марина. Он поможет тебе восстановить справедливость. Не бойся. Правда на твоей стороне».
Виктор Петрович! Дядя Витя! Конечно! Как я могла о нём забыть? Он был папиным другом ещё с института. Я схватила телефон, нашла в записной книжке его номер. Гудки шли долго. Наконец, ответил незнакомый женский голос.
«Алло, я слушаю».
«Здравствуйте, это квартира Соколовых? Могу я поговорить с Виктором Петровичем?»
В трубке помолчали. «А кто его спрашивает?»
«Это Елена, дочь Игоря Николаевича…»
«Ах, Леночка, — голос женщины сразу потеплел. — Это Тамара, жена Виктора. Я вас помню, вы совсем девочкой были».
«Тамара Семёновна, здравствуйте! Мне очень срочно нужно поговорить с дядей Витей. Это касается моего отца…»
В трубке снова повисла пауза, на этот раз тяжёлая, зловещая.
«Леночка… — тихо сказала Тамара. — С Виктором несчастье. Через два дня после похорон Игоря у него случился обширный инсульт. Он в больнице. В реанимации. И… он не говорит».
(Клиффхэнгер)
Телефон выпал у меня из рук. Не говорит. Единственный человек, который мог подтвердить мою правоту, который хранил доказательства, был нем. Марина победила. Её жестокая удача была сильнее моей правды.
Часть 6
Следующий день прошёл как в бреду. Надежда, которая так ярко вспыхнула вчера, погасла, оставив после себя лишь горький пепел. Что толку от этого письма, если оно — всего лишь слова? Без подтверждения Виктора Петровича, без документов, которые он хранил, это просто бумага, которую любой адвокат Марины назовёт предсмертным бредом старика или, ещё хуже, моей фальшивкой.
Марина тем временем действовала. Утром мне позвонил риэлтор и вежливо, но настойчиво поинтересовался, когда бывшие жильцы смогут окончательно освободить помещение для предпродажной подготовки. «Новая владелица очень торопится», — добавил он. Они торопятся. Они хотят поскорее стереть все следы, продать дом и уехать в свою Москву с деньгами.
Я не могла сидеть сложа руки. Я должна была хотя бы попытаться. Позвонив Тамаре Семёновне, я попросила разрешения навестить Виктора Петровича в больнице. Она согласилась, предупредив, что врачи пускают только на пятнадцать минут.
Больничные коридоры пахли хлоркой и безнадёжностью. Виктор Петрович лежал в двухместной палате, худой, бледный, с безжизненно лежащей на одеяле рукой. Его глаза были открыты, но смотрели куда-то в пустоту. Тамара Семёновна сидела рядом и вязала. При виде меня она грустно улыбнулась.
«Вот, Леночка, посмотри, что стало с нашим богатырём… Врачи говорят, нужно время. И надежда».
Я подошла к кровати. «Здравствуйте, дядя Витя. Это я, Лена».
Его взгляд медленно сфокусировался на мне. Узнал ли он? Я не знала.
«Я пришла поговорить о папе, — начала я шёпотом, наклонившись к нему. — Я нашла его письмо. Я знаю всё, что сделала Марина. Я знаю, что вы хотели мне помочь. Что у вас есть документы».
При слове «документы» в его глазах что-то мелькнуло. Едва заметное движение. Или мне просто показалось? Он попытался что-то сказать, но из его рта вырвался лишь невнятный, хриплый звук. Левая, здоровая рука чуть дёрнулась.
«Не волнуйтесь, дядя Витя, не надо, — испугалась я. — Вам нельзя. Просто… просто дайте мне знак. Они у вас? Документы у вас?»
Он смотрел на меня долгим, полным отчаяния взглядом. Он всё понимал, но его тело стало для него тюрьмой. Я взяла его руку. Она была холодной. «Я не сдамся, — сказала я твёрдо, больше для себя, чем для него. — Я буду бороться».
Время посещения истекало. Я уже собиралась уходить, совершенно подавленная, когда почувствовала слабое пожатие своих пальцев. Я посмотрела на него. Он с огромным усилием пытался повернуть голову и посмотреть на тумбочку у кровати. Его взгляд был настойчивым.
(Клиффхэнгер)
На тумбочке, рядом со стаканом воды и упаковкой таблеток, лежал его старый, потёртый кожаный портфель. Обычный портфель. Но Тамара Семёновна, проследив за его взглядом, вдруг сказала: «Странно… он когда в скорую его забирали, так вцепился в этот портфель, кричал, чтобы не отбирали. Врачи еле уговорили. Так и привезли с ним. Сказал, там всё самое важное. Я думала, может, документы на квартиру…» Виктор Петрович снова слабо сжал мою руку, его взгляд умоляюще остановился на портфеле. Неужели?.. Неужели всё, что мне нужно, всё это время было здесь, в этой больничной палате?
Часть 7
«Тамара Семёновна, — мой голос дрогнул, — можно мы его откроем? Пожалуйста. Я думаю, там… там то, что может спасти меня. И исполнить волю моего отца».
Жена Виктора Петровича колебалась. «Лена, я не знаю… это же его личные вещи. Адвокатская тайна, может быть…»
«Пожалуйста, — взмолилась я. — Дядя Витя пытается нам сказать. Посмотрите на него!»
Она посмотрела на мужа. Он с видимым усилием коротко кивнул. Этого было достаточно. Тамара Семёновна взяла портфель, положила его на колени и щёлкнула замками.
Портфель был набит бумагами. Но сверху, в отдельном прозрачном файле, лежала толстая папка с аккуратной надписью: «И.Н. Личное».
Мои пальцы дрожали, когда я доставала её. Внутри было всё. Абсолютно всё. Нотариально заверенная копия письма, которую отец написал ещё полтора месяца назад, когда только почувствовал, что Марина начинает свою игру. Подробная выписка из его медицинской карты с перечнем всех препаратов, которые она ему давала — сильнодействующие седативные и обезболивающие, вызывающие спутанность сознания. Было даже заключение независимого врача, к которому Виктор Петрович тайком привозил отца на консультацию, где чёрным по белому было написано, что пациент в таком состоянии не может в полной мере осознавать свои действия и быть дееспособным при подписании юридических документов.
И последняя, самая страшная находка. Маленький цифровой диктофон. Я нажала на кнопку воспроизведения. Раздался тихий, прерывистый, но такой знакомый голос моего отца.
«…Витя, я записываю это на тот диктофон, что ты мне дал. Сегодня двадцать пятое августа. Марина снова приносила бумаги. Говорила, если я не подпишу, она уйдёт. Оставит меня одного. Я не могу один, Витя, я боюсь… Она кричала, говорила, что я неблагодарный, что дочь меня бросила… Я подпишу всё, что она хочет. Только бы она замолчала. Но знайте все… моя единственная воля… чтобы всё досталось Лене… моей дочке…»
Запись оборвалась. Мы с Тамарой Семёновной сидели в тишине, оглушённые. Слёзы текли по её щекам. Даже больной Виктор Петрович издал тихий стон, и по его щеке скатилась слеза. Это было неопровержимое доказательство. Это была победа.
В этот момент в моём кармане завибрировал телефон. Звонила Марина. Я вытерла слёзы, нажала кнопку ответа и включила громкую связь.
«Ну что, Лена, — её голос был полон самодовольства и плохо скрываемого торжества. — Надеюсь, ты уже вывезла весь свой хлам? К твоему сведению, у меня уже есть покупатель. Так что завтра утром мои люди приедут менять замки. Надеюсь, мы друг друга поняли. И прими уже, наконец, волю своего отца».
Я посмотрела на папку с документами в моих руках. На диктофон. На плачущих стариков, которые до последнего были верны моему отцу. Холодное спокойствие наполнило меня.
(Клиффхэнгер)
«О, я поняла, Марина Аркадьевна, — ответила я ровным, ледяным голосом. — Я всё прекрасно поняла. И волю отца я как раз собираюсь исполнить. До последней буквы. Увидимся завтра. Не у нотариуса. А в суде». Я нажала отбой, не дожидаясь её ответа. Война перешла в последнюю стадию. И теперь я знала, что у меня есть оружие.
Часть 8. Финал
На следующий день я не пошла в суд. Я выбрала местом для решающей битвы тот самый кабинет нотариуса, где всё и началось. Мой новый, нанятый по рекомендации Виктора Петровича, адвокат организовал официальную встречу для «обсуждения деталей вступления в наследство». Марина приехала в прекрасном настроении, одетая в дорогой деловой костюм, уверенная в своей полной и окончательной победе. С ней был её холёный, самодовольный адвокат.
Она вошла в кабинет, бросив на меня снисходительный взгляд. «Лена? Я думала, мы всё решили. Зачем этот цирк?»
«Здравствуйте, Марина Аркадьевна, — спокойно сказала я. — Мы здесь, чтобы восстановить правду».
Мой адвокат, сухой и педантичный мужчина по фамилии Воронов, начал без предисловий. Он изложил наши сомнения в подлинности воли усопшего. Адвокат Марины лишь усмехался, перебирая свои бумаги. «У нас есть официальный документ, заверенный нотариусом. А у вас что? Девичьи обиды?»
«У нас есть кое-что получше», — сказал Воронов и положил на стол копию первого, настоящего письма отца.
Марина нахмурилась. «Что это? Фальшивка?»
«А это? — Воронов добавил сверху медицинское заключение о недееспособности Игоря Николаевича на момент подписания второго завещания. — Тоже фальшивка?»
Лицо адвоката Марины начало вытягиваться. Сама же она побледнела. «Это клевета! Вы ничего не докажете!» — выкрикнула она.
И тогда я достала диктофон. «А это, Марина Аркадьевна, вам должно быть знакомо. Это голос моего отца. Запись сделана за два дня до того, как вы заставили его всё подписать».
Я нажала на кнопку. Тишину кабинета разорвал слабый, но ясный голос моего отца, рассказывающий об угрозах и шантаже. Нотариус, который заверял то самое завещание, вжался в кресло. Лицо Марины превратилось в серую маску. Когда запись закончилась, она смотрела на меня с такой ненавистью, что, казалось, могла бы испепелить меня взглядом.
«Игра окончена, — твёрдо сказал мой адвокат. — Мы подаём иск о признании завещания недействительным. А также заявление в прокуратуру по факту мошенничества в особо крупном размере и оказания давления на беспомощного человека. Вам грозит не просто потеря наследства, а уголовная ответственность».
Адвокат Марины, поняв, что дело проиграно с разгромным счётом, что-то зашептал ей на ухо. Она вскочила, сгребла свои вещи и, ничего не сказав, выбежала из кабинета. Её поражение было полным и унизительным.
Суд был формальностью. Завещание признали недействительным. Всё имущество отца, как и было его настоящей волей, перешло ко мне. Марине пришлось съехать из дома в течение двадцати четырёх часов. Я не стала подавать уголовный иск. Мне была не нужна её кровь. Мне нужна была справедливость. И я её получила. Лучшим наказанием для неё стал позор и потеря всего, ради чего она была готова пойти на любую подлость. Я слышала, она уехала из города.
Через несколько недель я вместе с Мишкой вернулась в наш дом. Я открыла все окна, впуская свежий воздух. Дом будто вздохнул с облегчением, освободившись от чужого, давящего присутствия. Мы долго ходили по комнатам, и я рассказывала сыну истории, связанные с каждой вещью, с каждой фотографией на стене. Это был уже не просто дом. Это была наша крепость, наша память.
Вечером я вышла в сад. На ветке яблони, посаженной в день моего рождения, уже набухли почки. Жизнь продолжалась. Я смотрела на тёмные окна соседних домов, на звёзды над головой и думала о том, что настоящее наследство, которое оставил мне отец, — это не стены и не деньги. Это его любовь. Его вера в меня. И сила, которая, как оказалось, всегда была внутри, просто ждала своего часа, чтобы я смогла защитить то, что по-настоящему дорого. И эта сила, эта правда — и есть тот самый свет, который всегда найдёт дорогу даже в самой тёмной ночи.