В холодный и дождливый майский день 1954 года Роджер Баннистер присел на старте на беговой дорожке в Оксфорде и прорвался сквозь невидимую стену. Четырехминутная миля считалась недостижимой, даже непереносимой для человеческого тела.
Баннистер всё равно побежал, предварительно натерев шипы графитом, чтобы они не набирали много шлака. Когда он разорвал ленту финишера с результатом три минуты пятьдесят девять и четыре десятых секунды, стена испарилась. В течение нескольких недель другие тоже проломили эту стену. Стена была плодом робкого мышления, скудости видения.
Баннистер сказал о последнем круге: «В момент смешанной радости и муки мой разум взял верх, он устремился далеко впереди моего тела и неудержимо понес меня вперед».
Это то, что Жан-Поль Сартр имеет в виду под трансценденцией — довольно обыденный, но дерзкий факт, что человек может шагнуть за пределы того, кем он был, и создать то, чего раньше не существовало. Тело, дождь, шлак и секундомер были реальны, но реальность Баннистера была иной. Баннистер становился. Он был не просто тем, кем он был, но также и тем, кем он ещё-не-был.
Любой, кто хоть немного интересуется философией, тысячу раз слышал максиму «существование предшествует сущности». Сартр говорит нам, что при рождении нам не выдают чертёж, наша сущность — то, что мы есть, — складывается по ходу дела. Нет никакого «истинного я», скрытого и ожидающего обнаружения, мы — сумма наших поступков.
Архитектура экзистенциализма состоит из полярностей. Самая фундаментальная полярность — это «в-себе» и «для-себя». В-себе — это немой факт существования, который мы наблюдаем в неодушевленных объектах — таких как столы, реки, деревья, атомы, планеты или пылинки.
Для-себя — это сознание. Люди участвуют в своей собственной судьбе, мы можем переопределять сущность того, что мы есть, от момента к моменту. Стул не может не быть стулом, но я могу выбирать, кем хочу быть.
Но «я» — это не пилот за вашими глазами, и эго не есть хозяин сознания; эго, по сути, является объектом для сознания в той же степени, как и любой другой объект. «Вы» появляетесь только тогда, когда на мгновение задумываетесь о своем «я» в режиме так называемого «рефлексивного сознания».
Когда вы готовите омлет, вы полностью поглощены своей задачей. Когда вы роняете и разбиваете яйцо, вы размышляете о том, как глупо вы поступили, как вы всегда делаете такие ошибки. Но то «вы», которое внезапно появляется в сознании, является таким же объектом для сознания, как яйца, венчик и плита.
Таким образом, сознание безлично, совершенно прозрачно, всепоглощающе. Оно не похоже на вещь, как стул, камень или даже мысль; у него нет формы, нет субстанции и никакого окончательного определения. Это то самое пространство, в котором вещи появляются.
Более того, сознание не может познать себя или испытать себя так же, как огонь не может сжечь себя, а свет не может осветить себя. Сознание всегда и навечно тянется, устремляется вперёд, оно указывает на вещи. Оно, согласно Сартру, есть ничто.
Когда мы принимаем в расчет нашу судьбу, мы сталкиваемся с другой полярностью — «фактичностью» и «трансценденцией». Фактичность — это всё, что является истинным в отношении нас в данный момент. Это совокупность фактов, описывающих нас и наши обстоятельства. Я англичанин, я родился в Лондоне, у меня чёрная машина, у меня карие глаза и так далее. Фактичность может обусловливать или исключать возможности, доступные для нашего выбора: я не могу сесть на шпагат, я не могу путешествовать во времени, я не могу быть президентом Колумбии или профессиональным баскетболистом (слишком низкий).
Трансценденция — это устремленность, ещё не прочерченный вектор воли. Трансценденция меняет фактичность по мере того, как будущее неумолимо наступает на нас. Я совершаю поступки, которые становятся фактами. Я побиваю свой рекорд в беге на десять километров, я покупаю новую машину, я пишу короткое эссе об экзистенциализме, я могу создать баскетбольную лигу для мужчин ростом ниже ста восьмидесяти трех сантиметров.
Фактичность и трансценденция направляют эти векторы, подобно двойной спирали — трансценденция освобождает, а фактичность ограничивает, но они должны танцевать вместе.
Симона де Бовуар назвала эту дилемму «двусмысленностью» и построила на этом понятии экзистенциалистскую этику. Она написала, что женщиной не рождаются, ею становятся. Её опровержение одиннадцатью словами тысячелетий ленивых эссенциалистских предположений учитывает не только фактичность и трансценденцию, но и переплетающиеся векторы воли других людей.
Потрясающая идея, к которой приходит Бовуар, заключается в том, что если вы по-настоящему хотите быть свободным, вы должны по-настоящему хотеть, чтобы другие были свободны. Свобода — это не привилегия, это общий и коллективный проект. Свобода — это ответственность перед самим собой, чтобы быть тем, кем мы являемся на самом деле, а также помогать другим быть теми, кем они являются на самом деле.
Но, можете спросить вы, что, если чья-то другая свобода не согласуется с моей? Если кто-то другой считает, что его свобода заключается в моем обнищании, заключении в тюрьму или уничтожении, то он лжет сам себе. Он лжет сам себе о том, кем является на самом деле. Экзистенциалистская этика обладает прекрасным равновесием в нашей взаимной зависимости и ответственности быть свободными — ненависть, эгоизм и цинизм это цепи, в которые вы заковываете себя сами.
Выбор раскрывает ценности, а не получает их. Мы слишком часто притворяемся, что верим, будто сущность предшествует существованию, прячась за фразами «я просто такой» или «так уж сложилось». Это способы, которыми мы бежим от трансценденции и нашей обязанности быть свободными. Мы превращаем себя в ископаемых в фактичности и отрицаем голодное ничто, лежащее в сердце нашего бытия.
Этот страх проявляется в исполнении ролей. Знаменитый пример Сартра — парижский официант, который слишком официант — каждое движение отточенное, каждое «месье» слащавое. Он играет роль, как будто роль — это всё, что он есть, подобно автомату. Сартр называет это «недобросовестностью»: ложь, которую мы говорим себе, чтобы уклониться от головокружения свободы. Страх прячется в лжи, в оправданиях, которые мы себе говорим. У вас есть одна попытка в этой жизни, и это ужасающе.
Ложь — это притворяться вещью — я всего лишь официант, мои выборы предписаны. Это уклонение от напряжения между фактичностью и трансценденцией. Свобода живет в этом напряжении — я есть это, и я не застрял в этом. Живите по этому правилу, и вы, вероятно, устремитесь в будущее с сердцем, переполненным целостностью.
Часто говорят, что экзистенциализм лучше всего описывается предложением из двух слов: «Без оправданий». Эти два слова — атомная бомба для души. Бегун не бьет рекорды одной лишь верой, бегун бьет рекорды, бегая. Баннистер тренировался в обеденные перерывы и научился страдать. Затем он выбрал день, чтобы разорвать ленту быстрее четырех минут. Какую ленту предстоит разорвать вам?
Это перевод статьи Стивена Гамбарделлы. Оригинальное название: "No Excuses".