Запах яблочного пирога с корицей обволакивал квартиру, как тёплый плед. Анна достала его из духовки, румяного, пышущего жаром, и поставила на деревянную доску остывать. Всё было как всегда. Катюша, шестилетняя, с двумя тугими косичками, сосредоточенно рисовала за кухонным столом фломастерами каких-то невообразимых зверей. Виктор должен был вернуться с работы с минуты на минуту. Его любимый пирог, его чистая рубашка на завтра, его тихая, уютная гавань. Анна создавала эту гавань каждый день, кирпичик за кирпичиком, из любви, терпения и сотен незаметных мелочей.
Щёлкнул замок в прихожей.
— Папа пришёл! — Катюша сорвалась с места, но замерла на полпути, увидев отца.
Виктор вошёл на кухню не так, как обычно. Без усталой улыбки, без привычного вопроса «Что у нас на ужин?». Он молча снял пиджак, повесил его на стул. Его лицо было похоже на маску из серого камня — ни одной живой эмоции.
— Витя, ты чего? Что-то случилось на работе? — Анна подошла, чтобы обнять его, но он чуть отстранился, и её руки неловко повисли в воздухе.
— Поужинал уже? Пирог вот испекся, твой любимый, — она попыталась разрядить обстановку, но слова звучали натянуто и глупо.
Он сел за стол, отодвинув в сторону Катюшины рисунки. Посмотрел не на неё, не на пирог, а куда-то сквозь стену. Катюша, почувствовав неладное, тихонько вернулась на свой стульчик и уткнулась в альбом.
— Анна, нам надо поговорить, — его голос был ровным, безразличным, и от этого по спине у Анны пробежал холод.
— Говори, я слушаю.
Он помолчал, подбирая слова, но те, что он в итоге нашёл, оказались страшнее любого крика.
— Я ухожу от тебя.
Воздух на кухне застыл, стал плотным и вязким. Запах корицы вдруг показался удушливым. Анна оперлась о столешницу, чтобы не упасть.
— Как… уходишь? Куда? Мы же… мы же семья.
Виктор наконец посмотрел на неё. В его глазах не было ни вины, ни сожаления. Только холодная, чугунная констатация факта.
— Ты родила мне дочь, а я всегда хотел сына. Наследника. Я нашёл ту, что родит мне наследника.
Фраза ударила, как обухом по голове. Нелепая, дикая, из какого-то другого века. Анна смотрела на мужа, с которым прожила десять лет, и не узнавала его. Перед ней сидел чужой, жестокий человек.
— Что? Что ты несёшь? Какого наследника? У тебя есть ребёнок, Витя! Наша дочь! — её голос сорвался на шёпот.
Он поморщился, будто она сказала что-то неприличное.
— Дочь — это хорошо. Но фамилию дальше понесёт сын. Мужчина должен оставить после себя продолжение рода. Светлана это понимает. Она моложе, у неё всё впереди.
Светлана. Имя прозвучало буднично, будто он говорил о новой коллеге.
— Ты… ты сейчас серьёзно? — Анна обхватила себя руками. — Ты бросаешь нас из-за… из-за этого?
— Не из-за этого, а ради этого, — поправил он. — Я уже собрал вещи. Чемодан в коридоре. За остальным зайду позже. Квартира твоя, я не претендую. Алименты платить буду, как положено по закону.
Он встал. В этот момент Катюша подняла голову. Она не всё поняла из их разговора, но уловила главное. В её глазах стояли слёзы.
— Папа, а ты куда? Ты больше не будешь со мной играть?
Виктор на мгновение запнулся. Он подошёл к дочери, неловко погладил её по голове.
— Буду, котёнок. Конечно, буду. Просто… папа будет жить в другом месте. Я буду приходить.
Он солгал. Анна видела это по его бегающим глазам. Он уже мысленно отрезал их от своей новой, правильной жизни с будущим наследником.
Он ушёл так же тихо, как и вошёл. Не обернулся. Дверь захлопнулась, и тишина, которая наступила после, была оглушительной. Анна медленно опустилась на стул. Пирог на столе остывал, источая свой сладкий, теперь уже невыносимый аромат. Катюша подошла и прижалась к ней.
— Мамочка, не плачь. Хочешь, я тебе нарисую весёлого слоника?
И Анна зарыдала. Некрасиво, беззвучно, сотрясаясь всем телом, уткнувшись в пахнущую фломастерами макушку своей дочери. Дочери, которая оказалась бракованным товаром для мужчины, которому она посвятила всю себя.
Первые недели прошли как в тумане. Анна механически делала всё, что нужно: водила Катюшу в садик, готовила еду, которую почти не ела, убирала квартиру, в которой стало слишком много пустого места. Каждое утро она просыпалась с надеждой, что всё это был дурной сон, но пустая половина кровати и звенящая тишина возвращали её в реальность. Виктор не звонил. Он просто исчез, будто его и не было. Лишь раз в месяц на её карту приходила безликая сумма — алименты. Холодное, законное напоминание о его существовании.
Звонила его мать, Антонина Сергеевна. Она говорила сбивчиво, извиняющимся тоном.
— Анечка, я не знаю, что на него нашло. Бес в ребро, не иначе. Наследник… Господи, в каком веке живём! Я с ним говорила, ругалась, а он как баран упёрся. Не вини меня, дочка.
— Я вас не виню, Антонина Сергеевна. Как вы можете быть виноваты?
Но после этих разговоров становилось только хуже. Жалость ранила сильнее равнодушия.
Однажды вечером, уложив Катюшу спать, Анна сидела на кухне и перебирала старые фотографии. Вот они с Виктором на море, счастливые, загорелые. Вот он держит новорождённую Катюшу на руках, с такой нежностью глядя на крошечный свёрток. Неужели всё это было ложью? Неужели он уже тогда искал в её чертах будущие черты сына?
В дверь позвонили. Анна вздрогнула. Так поздно к ней никто не приходил. Сердце заколотилось — неужели Виктор?
На пороге стояла её мать, Тамара Павловна. Женщина строгая, прямая, как струна. Она вошла, не разуваясь, прошла на кухню, оглядела стол с остывшей чашкой чая и разбросанными фотографиями.
— Так и будешь киснуть? — спросила она вместо приветствия.
— Мам, я не в настроении…
— А я не спрашиваю про твоё настроение. Я спрашиваю, долго ты собираешься себя жалеть? — Тамара Павловна села напротив. — Мужик тебя променял на гипотетического Ваньку в пелёнках, а ты сопли по фотографиям размазываешь.
— Мама, тебе легко говорить! — вспыхнула Анна.
— Мне? Легко? — в глазах матери сверкнул огонь. — Твой отец, царствие ему небесное, когда я тобой забеременела, тоже нос воротил. Хотел Кольку. А родилась ты. И что? Поворчал неделю, а потом до конца жизни из тебя пылинки сдувал, потому что любил меня, а не свои дурацкие фантазии. А твой оказался пустышкой. Футляром от человека. Так радоваться надо, что от такого избавилась!
Слова матери были жёсткими, но они отрезвляли.
— И что мне делать? Радоваться? — горько усмехнулась Анна.
— Жить. Просто жить. Для себя. Для Катьки. Хватит быть тенью Виктора. Ты кто без него? Ты сама помнишь? Ты же до замужества рисовала. У тебя талант был. Куда всё делось? Растворилось в его борщах и наглаженных рубашках?
Анна молчала. Мать была права. Она когда-то закончила художественное училище, мечтала иллюстрировать детские книги. Но потом появился Виктор, и его жизнь, его интересы, его комфорт стали её главной картиной, которую она писала каждый день.
— Вставай, — скомандовала мать. — Пошли, разберём твой хлам на антресолях. Где-то там твои краски и кисти пылятся.
Они до полуночи возились на антресолях, среди старых коробок и забытых вещей. И они нашли. Старый деревянный этюдник, коробку с засохшими тюбиками масляных красок, стопку пожелтевших от времени альбомов с её набросками. Анна смотрела на свои старые рисунки, и внутри что-то шевельнулось. Робкое, забытое чувство. Словно она встретилась с самой собой из прошлого.
На следующий день она купила новые акварельные краски и хороший альбом. Сначала было трудно. Руки не слушались, линии получались неуверенными. Она просто рисовала то, что видела. Чашку на столе. Спящую на диване кошку. Катюшу, строящую замок из кубиков.
Дочь с восторгом наблюдала за её занятиями.
— Мама, как красиво! А нарисуй мне фею с прозрачными крылышками!
И Анна рисовала. Она рисовала для Кати сказочных принцесс, говорящих зверей, волшебные леса. Вкладывала в эти простые картинки всю свою нерастраченную нежность. Постепенно её квартира стала меняться. Вместо фотографий с Виктором на стенах появились Катюшины и её собственные рисунки. Яркие, живые, полные света. Пустота начала заполняться.
Однажды, забирая дочь из садика, Анна разговорилась с воспитательницей, Ириной Петровной. Та пожаловалась, что им для детского уголка нужны новые плакаты — с временами года, с правилами поведения.
— Денег, как всегда, не выделяют, а то, что есть в магазинах, — такое бездушное, казённое, — вздохнула она.
И Анна, сама от себя не ожидая, предложила:
— А давайте я попробую нарисовать? Бесплатно, конечно. Мне для практики полезно.
Через неделю она принесла в садик четыре больших, нарисованных гуашью плаката. Яркое, солнечное лето, золотая осень с ежиком, несущим на иголках яблоко, морозная зима с весёлыми снеговиками и нежная весна с подснежниками. Дети были в восторге. А Ирина Петровна, разглядывая рисунки, сказала:
— Анна, да у вас настоящий дар. Вам бы этим заниматься всерьёз. У моей племянницы небольшое издательство, детские книжки выпускают. Им всегда нужны хорошие художники. Может, покажете им свои работы?
Эта мысль показалась Анне безумной. Она? Художник? Она просто мама, которая рисует для дочки. Но Ирина Петровна была настойчива. Она дала ей номер телефона, и Анна, поборов робость, позвонила.
Её пригласили на встречу. Она всю ночь не спала, отбирая свои лучшие рисунки, складывая их в папку. Ей казалось, что всё это глупо, что её засмеют. Но в издательстве её работы рассматривали долго и серьёзно. А потом главный редактор, женщина с умными, усталыми глазами, сказала:
— У вас есть душа. В ваших рисунках есть тепло. Это сейчас большая редкость. У нас есть один проект, небольшая книжка стихов для малышей. Попробуете сделать пару пробных иллюстраций?
Это был шанс. Анна ухватилась за него, как утопающий за соломинку. Она работала по ночам, когда Катюша спала. Вкладывала в каждого нарисованного зайчика и каждую ромашку всю свою душу. И её иллюстрации утвердили. Она получила свой первый настоящий заказ. И свой первый гонорар. Деньги были небольшие, но это были её деньги. Заработанные не борщами, а талантом. Она почувствовала пьянящее чувство свободы и гордости за себя.
Жизнь налаживалась. Анна брала заказы, её имя стало появляться на обложках детских книг. Она смогла откладывать деньги, сделала в квартире небольшой ремонт. Они с Катюшей много гуляли, ходили в театры и музеи. Анна научилась быть счастливой без него. Более того, она поняла, что стала по-настоящему счастливой только сейчас, когда ей больше не нужно было подстраиваться под чужие ожидания и мечты о мифическом наследнике.
Прошло почти два года. Зимним вечером, когда за окном кружила метель, а они с Катюшей, укутавшись в плед, читали новую книжку с её иллюстрациями, в дверь снова позвонили. Анна пошла открывать, думая, что это кто-то из соседей.
На пороге стоял Виктор. Постаревший, осунувшийся, в дорогом, но каком-то помятом пальто. В руках он держал пакет с мандаринами.
— Здравствуй, Аня, — сказал он виновато. — Можно войти?
Анна молча посторонилась. Он вошёл в прихожую, огляделся. Его взгляд зацепился за яркие рисунки на стенах.
— У вас тут… изменилось всё. Красиво.
Он прошёл на кухню. Катюша, увидев его, не бросилась навстречу, как раньше, а настороженно посмотрела из-за маминой спины.
— Папа?
— Здравствуй, дочка, — он попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Я вам тут мандаринов принёс.
Он поставил пакет на стол. Возникла неловкая пауза.
— Чаю хочешь? — спросила Анна ровным, спокойным голосом. Ей было странно видеть его здесь. Он казался чужим, инородным предметом в её новом, уютном мире.
— Да, если можно.
Пока она ставила чайник, он мялся, не зная, с чего начать.
— Как вы тут? — наконец выдавил он.
— Хорошо. Мы хорошо, Витя. А ты как? Родила тебе Светлана наследника?
Он вздрогнул от её прямоты и опустил глаза.
— Нет. Не родила. Мы расстались. Она… она не для семьи оказалась. Карьера у неё на первом месте. Да и вообще… всё не так, как я думал.
Он говорил сбивчиво, жалуясь. Рассказывал, что Светлана требовала дорогих подарков, что не хотела готовить, что её раздражали разговоры о детях. Анна слушала его и не чувствовала ничего. Ни злорадства, ни сочувствия. Только лёгкую брезгливость.
— Понятно, — сказала она, когда он закончил. — И чего ты хочешь, Витя?
Он поднял на неё глаза, полные надежды.
— Ань, я дурак был. Я всё понял. Семья — это не наследники, это… это вот это всё. Тепло, уют. Твой пирог. Я скучаю по этому. По тебе, по Катюше. Может… может, попробуем всё сначала? Я всё исправлю, честное слово.
Он протянул руку, чтобы накрыть её ладонь, лежавшую на столе. Но Анна убрала руку.
— Нет, Витя.
— Почему? Я же люблю тебя! — в его голосе прозвучало отчаяние.
Анна усмехнулась. Спокойно, без горечи.
— Ты не меня любишь. Ты любишь удобство, которое я создавала. Ты пришёл не ко мне, а к функции «жена», которая снова стала вакантной. Ты думал, что можно просто поменять одну деталь в конструкторе на другую, получше. А когда новая деталь не подошла, ты решил вернуть старую, проверенную. Но старой детали больше нет.
Она встала, давая понять, что разговор окончен.
— Ты знаешь, Витя, я тебе даже благодарна. Если бы ты тогда не ушёл, я бы так и прожила всю жизнь, выпекая тебе пироги и думая, что это и есть счастье. Я бы никогда не вспомнила, кто я на самом деле. Так что спасибо. Но нет. Мы с дочерью прекрасно живём без тебя. И нам не нужен в доме мужчина, для которого ребёнок — это просто вопрос пола.
Он смотрел на неё, ошарашенный. Он ожидал слёз, упрёков, может быть, даже прощения. Но он не был готов к этой спокойной, уверенной в себе женщине, которая смотрела на него без ненависти, но и без любви. С полным, абсолютным равнодушием.
— Так что… допивай чай и уходи. У нас с Катей ещё много дел.
Он встал, так и не притронувшись к чаю. Молча пошёл в прихожую, надел пальто. У самой двери он обернулся.
— А Катя? Я же её отец.
— Да. И ты можешь с ней видеться. Если она захочет. Позвони в воскресенье, договоримся. Но жить ты здесь не будешь. Никогда.
Анна закрыла за ним дверь. Вернулась на кухню. Катюша смотрела на неё большими, серьёзными глазами.
— Мам, а папа больше не вернётся?
— Нет, солнышко. Он больше не вернётся.
— Это хорошо, — неожиданно твёрдо сказала Катюша. — С ним было скучно. А с тобой весело. Давай дочитывать про дракона?
Анна обняла свою дочку. Свою умную, замечательную девочку. Она посмотрела на пакет с мандаринами, который Виктор оставил на столе. Взяла его и, не раздумывая, выбросила в мусорное ведро.
А потом села рядом с дочерью, открыла книгу на нужной странице и громко, с выражением, начала читать: «В одной сказочной стране, где замки были построены из имбирных пряников, жила-была очень смелая художница и её маленькая, но очень мудрая принцесса…»