Щепотка соли полетела в кастрюлю с борщом, и я помешала его в последний раз, выключая конфорку. Запах стоял правильный, домашний: свёкла, капуста, немного чеснока. Витя такой любит. Я даже сметану купила его любимую, двадцатипроцентную, густую, чтобы ложка стояла. Тридцать лет вместе, я его привычки знаю лучше, чем свои собственные. Он всегда говорил, что мой борщ — это фундамент нашего дома. Крепкий, надёжный, горячий.
Я накрывала на стол, когда в дверь позвонили. Странно, Витя должен был вернуться только через час, а больше мы никого не ждали. Я глянула в глазок — Светлана, соседка из тридцать шестой. Женщина она была, что называется, активная. Вечно то с просьбами, то с новостями, то просто поболтать. Энергии в ней было на троих, а девать её, видимо, было некуда. Муж от неё ушёл года три назад, детей не было.
Я открыла. Светлана стояла на пороге, мяла в руках телефон и как-то странно на меня смотрела. Не как обычно, с широкой улыбкой, а с какой-то смесью жалости и злорадства.
— Анна Павловна, здравствуйте. Я на минутку, не отвлекаю?
— Здравствуй, Света. Проходи, раз пришла.
Она вошла в прихожую, но не разулась, давая понять, что и впрямь ненадолго.
— У вас всё хорошо? — спросила она, и от этого вопроса у меня внутри всё как-то неприятно сжалось. Когда задают такие вопросы с таким лицом — хорошего не жди.
— Всё как обычно, Света. Что-то случилось?
— Да я и не знаю, как сказать… Вы только не волнуйтесь. Может, это и ерунда всё, ошибка какая-то… — она замялась, глядя на экран своего телефона. — В общем, у меня камера на двери стоит, ну, знаете, для безопасности. Она на движение реагирует, записывает всё. Я сегодня утром архив просматривала, там кот соседский опять под дверью моей спал, хотела мужу бывшему отправить, посмеяться… И вот…
Она протянула мне телефон. На экране было видео. Ночное, черно-белое, но качество surprisingly хорошее. Дверь её квартиры, номер «36» отчётливо виден. Дверь тихонько открывается, и из неё выходит мужчина. Оглядывается по сторонам, натягивает на голову капюшон куртки и быстро идёт к лестнице. Сердце у меня пропустило удар, потом ещё один. Мужчина был в куртке моего Вити. В той самой, синей, которую мы купили в прошлом году. И походка его… Я бы эту походку из тысячи узнала. Внизу экрана светились цифры: 06:12.
— Соседка показала видео, где мой муж выходит из её квартиры в шесть утра, — произнесла я вслух, сама не веря своим словам. Голос был чужой, деревянный.
— Анна Павловна, может, это не он? Может, похож просто? — Светлана говорила это без всякой убеждённости, просто чтобы что-то сказать.
— Куртка его, — тихо ответила я, возвращая ей телефон. Руки не слушались, пальцы были как ватные. — Спасибо, Света.
Я не знала, что ещё сказать. Она тоже молчала, видимо, наслаждаясь произведённым эффектом. Потом вздохнула и сказала:
— Вы если что, заходите… Я всё понимаю. Мужики — они такие…
Она ушла, а я так и осталась стоять в коридоре. В нос бил запах борща, который вдруг показался мне тошнотворным. Фундамент дома. Какой же это фундамент, если его можно вот так, в шесть утра, вынести из чужой квартиры?
Я прошла на кухню и села на табуретку. В голове было пусто. Вообще никаких мыслей. Только картинка с этого видео: его спина в синей куртке, крадущаяся походка. Он ведь даже не на лифте поехал, а по лестнице пошёл. Чтобы тише было. Чтобы никто не увидел.
Сколько это продолжалось? Месяц? Год? Вспомнились его «ночные смены», которые вдруг появились полгода назад. Он работает инженером на заводе, какие там ночные смены? Я верила. Почему я верила? Потому что тридцать лет вместе. Потому что борщ. Потому что мы строили этот дом вместе, кирпичик за кирпичиком. Мне и в голову не могло прийти, что он носит эти кирпичики в соседнюю квартиру.
Когда щелкнул замок в двери, я даже не вздрогнула. Я сидела всё так же, глядя в одну точку.
— Аня, я дома! — его бодрый голос резанул по ушам. — О, борщом пахнет! Умница моя!
Он вошёл на кухню, скинул на стул пиджак, потёр руки.
— Устал, как собака. День сумасшедший. Давай, наливай своей фирменной вкуснятины, а то с голоду умираю.
Он был как всегда. Обычный. Родной. И от этого становилось ещё страшнее. Я молча встала, взяла половник, тарелку. Руки дрожали так, что я боялась расплескать.
— Ты чего такая сегодня? Случилось что? — он сел за стол, пододвинул к себе хлебницу.
Я поставила перед ним тарелку с борщом. Он тут же схватил ложку со сметаной.
— Витя, — начала я, и голос предательски дрогнул. — Ты где был сегодня утром?
Он замер с ложкой на полпути ко рту. Посмотрел на меня удивлённо.
— Как где? На работе. У нас совещание было раннее, в восемь утра. Я же тебе говорил.
— Нет. Ты где был в шесть утра?
Его глаза забегали. Это был первый признак. За тридцать лет я научилась видеть, когда он врёт. Он чуть-чуть щурит левый глаз.
— Ань, ты чего допрос устроила? Спал я в шесть утра. Потом встал, умылся и на работу поехал. Как обычно.
— Не ври, Витя. Я всё знаю.
Борщ в его тарелке остывал. Аппетит, кажется, пропал. Он отложил ложку.
— Что ты знаешь? Опять тебе мать твоя наговорила чего-нибудь по телефону?
— Светлана из тридцать шестой мне видео показала. Как ты в шесть утра выходишь из её квартиры.
Лицо его изменилось. Сначала удивление, потом гнев, потом страх. Он стал бледным, потом красным.
— Эта… сплетница! Да что она себе позволяет! Да я… Я ей просто помогал! У неё кран протёк ночью, она позвонила, попросила посмотреть, у неё ж мужика в доме нет! Я сбегал, подкрутил гайку и ушёл! А она из этого целое шоу устроила!
— В шесть утра? С краном? Витя, ты меня за полную дуру держишь?
— А когда мне было бежать? Ночью тебя будить? Я тихо встал, сходил, помог человеку и вернулся! Я даже не заходил к ней толком, в коридоре всё сделал!
Он говорил громко, напористо, пытаясь задавить меня своей уверенностью. Раньше это работало. Я бы усомнилась, извинилась. Но не сегодня. Сегодня я видела не просто мужчину, который врёт. Я видела вора, который украл у меня тридцать лет моей жизни, моё доверие, мой покой.
— Ты пошёл по лестнице, Витя. Чтобы я не услышала лифт.
Этот аргумент застал его врасплох. Он замолчал. Смотрел на меня, и в его глазах больше не было гнева. Только растерянность и вина.
— Ань… — начал он совсем другим тоном, тихим, просящим. — Анечка, ну прости. Бес попутал. Я не знаю, как так вышло. Она сама… Она такая одинокая, несчастная…
Я не стала слушать. Я встала, взяла его тарелку с борщом, который он так и не попробовал, и вылила всё в раковину.
— Иди. Ешь там, где тебе краны чинить интереснее.
Той ночью я не спала. Лежала в нашей кровати и смотрела в потолок. Он устроился на диване в гостиной. Несколько раз подходил к двери спальни, дёргал ручку, но я заперлась. Я слышала, как он вздыхает там, за дверью. А я вспоминала. Вспоминала нашу свадьбу, рождение сына, как мы клеили обои в этой самой квартире, как радовались покупке первой машины. Всё это теперь казалось декорациями к какому-то дешёвому спектаклю. А я была в нём главной героиней, которая до последнего не знала, что финал будет таким.
Утром я встала раньше обычного. Умылась, оделась. Он спал на диване, свернувшись калачиком, как большой, провинившийся ребёнок. На кухонном столе лежала записка: «Прости меня. Я люблю только тебя». Я скомкала её и выбросила в мусорное ведро.
Я не стала устраивать скандалов, бить посуду. Мне было просто… пусто. Будто из меня вынули что-то важное, какую-то опору. Я собрала небольшую сумку: халат, зубная щётка, пара кофт, книга. Взяла с полки старый фотоальбом.
Когда я открывала входную дверь, он проснулся. Сел на диване, взлохмаченный, с помятым лицом.
— Аня? Ты куда?
— Я к сестре поеду. Поживу пока у неё.
— Зачем? Аня, не надо! Давай поговорим! Мы всё решим! Это была ошибка, глупость! Я больше никогда…
— Дело не в «никогда», Витя. Дело в «уже». Уже было. Ты сделал свой выбор. Теперь я делаю свой.
Я вышла на лестничную площадку. Дверь тридцать шестой квартиры была закрыта. Наверное, Светлана сейчас смотрела в свой глазок или на экран камеры, наслаждаясь финалом пьесы, которую сама и запустила. Но мне было всё равно.
Я спускалась по лестнице, не дожидаясь лифта, и с каждым шагом чувствовала, как с плеч спадает что-то тяжёлое. Это был груз тридцатилетней веры, груз его любимого борща, груз дома, фундамента которого больше не существовало. Впереди была неизвестность. Но впервые за долгие годы эта неизвестность пугала меня меньше, чем привычное, лживое «я дома».