Теплый майский вечер растекался по веранде дачи Тамары Павловны, как вишневое варенье по свежему хлебу — медленно, сладко и липко. Воздух пах дымком от мангала, где Миша, мой муж, священнодействовал над шашлыком, и горьковатой свежестью молодой листвы. Я убирала со стола, собирая липкие тарелки и пустые салатницы. Всегда старалась быть первой, самой расторопной, чтобы свекровь видела — не ошибся ее сынок, хорошую жену взял, хозяйственную.
Тамара Павловна сидела в своем старом плетеном кресле, которое скрипело при каждом движении, и наблюдала за мной с тем особым выражением лица, которое я так и не научилась читать за пять лет брака. Вроде бы улыбка, но уголки губ опущены. Вроде бы одобрение в глазах, но взгляд холодный, оценивающий, как у товароведа в советском гастрономе.
— Леночка, оставь, деточка, — проговорила она своим ровным, бесцветным голосом. — Отдыхай. Миша сейчас мясо принесет, сядем чай пить.
— Да я быстро, Тамара Павловна, — улыбнулась я как можно искреннее. — Мне не сложно.
На самом деле было сложно. Сложно после шестидневной рабочей недели в своей скромной библиотеке, сложно после двух часов в электричке, сложно постоянно чувствовать на себе этот испытующий взгляд. Но я улыбалась. Я так привыкла.
Миша внес шампуры, и по веранде поплыл умопомрачительный аромат жареного мяса. Муж у меня был хороший. Добрый, непьющий, работящий. Он любил меня, я это знала. Но маму свою он любил какой-то другой, особенной любовью — слепой и безоговорочной. Ее слово было для него законом, ее мнение — истиной в последней инстанции.
Мы поужинали. Говорили о погоде, о рассаде помидоров, о растущих ценах. Я вставляла ничего не значащие фразы, кивала, подливала всем чаю. Когда начало темнеть, я зябко повела плечами.
— Пойду кофту накину, что-то прохладно стало, — сказала я, поднимаясь.
Моя легкая куртка осталась в доме, в прихожей. Я вошла в тихие, пахнущие деревом и нафталином сени, нашла свою ветровку на вешалке. Уже на обратном пути, проходя мимо кухонного окна, я услышала голоса. Окно было приоткрыто, и я невольно замерла, узнав голос свекрови и мужа. Они остались на веранде одни.
—…она, конечно, девочка хорошая, — говорила Тамара Павловна тихо, но отчетливо. — Не спорю. Не гулящая, скромная. Но, Мишенька, пойми, на одной скромности далеко не уедешь. Жизнь сейчас другая.
Я застыла, прижавшись к шершавой стене дома. Сердце вдруг заколотилось так громко, что мне показалось, его услышат на веранде.
— Мам, ну что ты опять начинаешь? — устало ответил Миша. — Лена — моя жена. Я ее люблю.
— Любовь… — протянула Тамара Павловна с ноткой вселенской скорби в голосе. — Любовь сегодня есть, а завтра ипотека на тридцать лет. Вы же в своей однушке так и будете до пенсии ютиться. А дети пойдут? Куда вы их? В коридоре на раскладушку?
Наступила тишина. Я не дышала. Я представляла, как Миша сидит, опустив голову, и молчит. Он всегда молчал, когда мама начинала читать ему нотации.
— Посмотри вокруг, сынок, — продолжала свекровь, и ее голос стал заговорщицки-тихим, вкрадчивым. — Мужики сейчас умные стали. Ищут себе ровню. А то и повыше. Вот у Зинки с третьего этажа сын, помнишь, Витька? Женился на дочке владельца автосервиса. Уже и машину поменял, и квартиру купили трехкомнатную. А чем ты хуже Витьки? Ты у меня и красивый, и с высшим образованием, и руки золотые. Тебе бы просто найти женщину… ну, посолиднее. С квартирой, с положением. Чтобы не тебе ее тянуть, а она тебе опорой была.
Я закрыла рот ладонью, чтобы не закричать. Каждое слово было как удар хлыстом. Не по щеке — прямо по сердцу. «Женщину посолиднее». Это значило — не меня. Не Лену из библиотеки с зарплатой в двадцать пять тысяч рублей.
— Мама, прекрати, — голос у Миши был глухой. — Что ты такое говоришь? Я должен Лену бросить, что ли?
— Да почему сразу бросить? — всплеснула руками Тамара Павловна, я даже услышала этот звук. — Никто не говорит бросать. Но ты присмотрись. Просто присмотрись по сторонам. Жизнь одна, сынок. И прожить ее надо по-человечески, а не считая копейки от зарплаты до зарплаты. Она ведь тебе даже ребенка родить боится, потому что понимает, что не потянете. А годы идут.
Я больше не могла это слушать. На ватных ногах я отошла от окна, стараясь не издать ни звука. Вернулась на веранду я уже другим человеком. Словно внутри что-то оборвалось, разбилось на мелкие, острые осколки.
— Ой, Леночка, а мы тебя потеряли! — фальшиво-радостно воскликнула Тамара Павловна. — Замерзла, поди? Садись, я тебе чайку горячего налью.
Я села. Взяла чашку в похолодевшие руки. Я смотрела на мужа. Он не поднимал на меня глаз, ковырял вилкой остатки салата в тарелке. Он слышал все это. Он слушал, как его мать, по сути, предлагает ему найти мне замену. И он молчал. Не оборвал ее, не сказал: «Мама, я люблю свою жену и не позволю так о ней говорить». Он просто устало попросил ее «прекратить».
Обратная дорога в электричке прошла в тумане. Миша пытался что-то говорить, шутить, но я отвечала односложно. Я смотрела в темное окно, но видела не проносящиеся мимо огни, а лицо свекрови — с ее поджатыми губами и оценивающим взглядом. И лицо мужа — виноватое, растерянное.
Дома я, не раздеваясь, прошла на кухню и села на табуретку. Миша вошел следом.
— Лен, ты чего? Устала?
Я подняла на него глаза.
— Миш, скажи честно. Ты тоже считаешь, что я… недостаточно солидная для тебя? Что тебе нужна женщина побогаче?
Он вздрогнул. Лицо его побледнело.
— Ты… ты слышала?
— Я ходила за кофтой. И слышала. Всё до единого слова.
Он опустился на стул напротив, уронил голову на руки.
— Лен, ну это же мама… Ты же ее знаешь. Она всегда преувеличивает. Она просто беспокоится за меня, за нас.
— Беспокоится? — я горько усмехнулась. — Она советовала тебе присмотреться к другим женщинам. Это называется «беспокоится»? Она унизила меня, Миша! А ты сидел и молчал.
— Да что я мог сказать? — он вскинул голову, в его голосе зазвенело раздражение. — Начать с ней ругаться? Ты же знаешь, у нее сердце больное! Я не хотел скандала!
— Ах, скандала он не хотел! — внутри меня поднималась ледяная волна гнева. — А то, что твою жену, женщину, которая обстирывает тебя, готовит тебе, ждет с работы, смешали с грязью, — это не скандал? Это так, мелкие неудобства?
— Она не это имела в виду! Она просто… по-стариковски рассуждает!
— Нет, Миша. Она рассуждает очень даже по-современному. Цинично и расчетливо. И самое страшное, что ты не видишь в этом ничего ужасного. Ты готов проглотить это унижение. Мое унижение.
Я встала и ушла в комнату. В ту ночь я впервые легла спать, отвернувшись к стене. Я чувствовала, как он лежит рядом, не спит, дышит в затылок, но не решается дотронуться. А я и не хотела, чтобы он дотрагивался. Мне было брезгливо.
Следующие дни превратились в ад. Мы почти не разговаривали. Дом наполнился звенящей тишиной, которую не могли заглушить ни телевизор, ни шум воды из крана. Я делала все на автомате: ходила на работу, готовила ужин, мыла посуду. Но что-то во мне умерло. Та самая Леночка, которая всегда старалась угодить, понравиться, быть удобной, — она исчезла.
Я перестала звонить Тамаре Павловне по выходным, чтобы спросить о ее здоровье. Я перестала печь по субботам любимый Мишин яблочный пирог. Я просто жила своей жизнью, отгородившись от него невидимой стеной.
Он страдал, я это видела. Пытался заговорить, подходил, пытался обнять.
— Ленусь, ну хватит. Ну прости меня. Я дурак. Я должен был ее остановить.
— Должен был, — соглашалась я ровным голосом. — Но не остановил.
— Я поговорю с ней! Я все ей выскажу!
— Не надо, — останавливала я его. — Зачем? Чтобы она потом говорила, что я тебя против матери настраиваю? Не надо мне таких жертв.
Примерно через неделю такого молчаливого сосуществования позвонила Тамара Павловна. Миша разговаривал с ней на кухне, плотно прикрыв дверь, но я все равно слышала обрывки его фраз.
—…да все нормально, мам… Да, работает… Нет, не болеет… Просто устала, много дел…
Он врал. Он покрывал меня, но в то же время покрывал и ее. Он пытался усидеть на двух стульях, не понимая, что они уже разъезжаются в разные стороны.
Апогеем стал его день рождения. Я, по старой памяти, накрыла небольшой стол. Приготовила его любимый салат, запекла курицу. Без души, механически, как робот, выполняющий программу. Вечером раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла Тамара Павловна с огромным тортом в руках.
— Леночка, здравствуй! А мы вот, решили сыночка поздравить!
Она вошла в квартиру, как хозяйка, оглядела стол и поджала губы.
— Скромненько у вас, конечно. Ну ничего, я вот тортик принесла, к чаю будет.
Миша выскочил из комнаты, засуетился, заулыбался.
— Мама, привет! А мы тебя не ждали!
— А как же сына не поздравить? — она вручила ему торт и прошла в комнату.
Я осталась в прихожей. Я смотрела на эту сцену и понимала, что больше так не могу. Это не жизнь. Это существование в паутине лжи, недомолвок и унижений.
Я молча надела туфли, схватила сумочку и пальто.
— Лена, ты куда? — растерянно спросил Миша, увидев меня.
Тамара Павловна обернулась, на ее лице было написано откровенное недоумение.
Я посмотрела прямо на нее. Не на мужа, а на нее.
— Знаете, Тамара Павловна, вы были правы. Вашему сыну действительно нужна женщина посолиднее. С квартирой, с положением. Та, которая сможет купить ему и машину, и дачу, и счастье в придачу. А я… я, к сожалению, могу предложить ему только любовь и яблочный пирог. Но, как вы верно заметили, на этом далеко не уедешь.
Я перевела взгляд на мужа. Он стоял белый как полотно, с этим дурацким тортом в руках.
— С днем рождения, милый. Надеюсь, в следующий раз ты найдешь себе подарок получше.
И я вышла. Закрыла за собой дверь. Я не бежала, не плакала. Я шла по улице ровным, спокойным шагом. Впервые за много лет я не чувствовала себя виноватой, обязанной, должной. Я чувствовала только пустоту и странное, холодное облегчение. Я не знала, что будет дальше, куда я пойду и как буду жить. Но я точно знала одно: я больше никогда не позволю себя оценивать, как товар на ярмарке. Моя скромность и моя любовь — это не недостаток. Это все, что у меня есть. И либо этого достаточно, либо мне не по пути с теми, кто считает иначе.