Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 78
… округлила глаза.
– Ты что же, всё это время ревновал меня к моему собственному отцу?
Роман виновато развёл руками, и на его губах появилась обезоруживающая улыбка.
– Ну я же не знал, что он твой отец.
– И тебе теперь не обидно? – спросила я, уже чувствуя, как внутри разливается тепло. – Ведь получается, что я… ну, вроде как «блатная». Назначена на должность не за заслуги, а по крови.
Орловский решительно покачал головой.
– Лина, я видел, как ты работаешь. Как держишься под давлением. Ещё в том Захлюстинске я понял: ты не из тех, кто будет прятаться за чужими именами и спинами. Ты сама по себе ценность. Так что всё абсолютно честно.
– А с ты со своим отцом… вы говорили обо мне?
Тут сердце неприятно сжалось в предчувствии. Что ему сказать? Правду или попытаться приукрасить?
– Ну… я не рассказывала ему о нас, – с трудом выдавила, чувствуя, как слова застревают в горле.
Роман наклонился ближе, мягко взял мой подбородок двумя пальцами и, заглядывая прямо в глаза, тихо, но твёрдо произнёс:
– Лина. Зачем ты врёшь?
Этот взгляд – прямой, испытующий, всепроникающий, – прожигал до самого дна души. Я не выдержала. Опустила глаза, чувствуя, как предательский жар поднимается к щекам. Всё. Смелая, резкая, бесстрашная Алина куда-то исчезла, оставив вместо себя маленькую, растерянную девочку, пойманную на лжи. «Ну вот, – подумала с горечью, – доигралась, героиня. В детстве с пятью мальчишками могла подраться и победить, а сейчас взгляд любимого мужчины выдержать не в силах».
Чтобы хоть как-то сменить тему и отвлечься от этого жгучего стыда, я вдруг заметила тонкий багровый след на его груди, чуть ниже ключицы.
– Шрам… это я сделала? – спросила с волнением. – Вроде бы била по руке и ноге…
– Нет, что ты. Это давно было, неудачно упал, – усмехнулся Орловский, и напряжение между нами немного спало.
Я наклонилась и осторожно, почти благоговейно коснулась губами рубца.
– Больно?
– Очень, – ответил он тихо, и в его голосе послышались незнакомые нотки. – И не только там.
– А где ещё?
Он показал на плечо – там виднелся тонкий, почти выцветший след, как далёкая память о старой боли.
– Это не ты. Это дерево. Свалился в детстве, когда пытался доказать, что умею летать.
Я поцеловала и это место – легко, почти невесомо.
– Знаешь, как болит? – спросил он, внимательно глядя на меня.
– Уже начинаю догадываться, – ответила и едва заметно улыбнулась.
– А вот это, видишь? – он показал на внутреннюю сторону руки, у самого запястья.
– Тоже дерево?
– Нет, один псих с сигаретой. Решил, что будет забавно затушить её об мою руку. Шрам остался, – Орловский улыбнулся и тихо добавил: – Ноет до сих пор, на погоду.
Я посмотрела на него – такого сильного, несокрушимого, и при этом странно уязвимого, с этой детской улыбкой и с рубцами, которых, была уверена, на его теле гораздо больше, чем он показывает. И вдруг с пронзительной ясностью поняла: каждая из этих отметин – это отдельная глава в его непростой истории. И теперь, быть может, одна из них – о нас.
– Маленькая моя, – сказал он едва слышно, и в его голосе было столько нежности, что у меня перехватило дыхание. Снова потянулся. Его поцелуи теперь были совершенно другими – не страстными и требовательными, а тихими и благодарными. Как будто пытался убедиться, что всё это не сон, и я действительно рядом. Что ещё не всё потеряно и многое можно исправить.
Я позволила ему. Не потому, что окончательно простила, а поскольку в этот самый миг он был мне нужен, как воздух, как единственная опора в этом шатком мире. Тут Роман неожиданно, одним плавным и сильным движением, подхватил меня на руки и, не дав договорить, увлёк за собой вглубь комнаты. Только и успела, что коротко вскрикнуть – больше от внезапного удивления, чем от какого-либо протеста. Ему в очередной раз удалось ловко избежать ответа на неудобный вопрос, по крайней мере, на какое-то время.
Ну и ладно – пусть. Если честно, мне и самой нужна была эта пауза, чтобы перевести сбившееся дыхание, прийти в себя после эмоционального вихря и решить, как потом, без лишних эмоций, всё ему объяснить.
Прошёл, кажется, целый час, а мы всё ещё были там же – в плену момента, где дыхание сбилось окончательно, мысли безнадёжно спутались в тугой клубок, и даже плотные шторы на окнах будто расплылись от того густого, почти осязаемого жара, что повис в комнате. В воздухе плотно стоял терпкий запах хвои и влажной древесины, смешанный с дурманящим ароматом его кожи.
– Орловский, – наконец выдохнула я, прижимая ладонь к бешено колотящемуся сердцу, – у меня всё тело болит. Честно. Давай хоть немного передохнём. А ещё я отчаянно мечтаю о душе и… еде. Настоящей, и чтобы ее было много.
Он улыбнулся своим фирменным – ленивым и чуть озорным – взглядом.
– Как прикажет моя королева, – произнёс с театральной торжественностью, поднимаясь и делая шутливый поклон. – Дамы вперёд, – и, распахнув дверь в санузел, указал на неё, будто открывал передо мной путь в сказочное королевство.
Вода в душе шумела долго, её горячие, почти обжигающие струи смывали не только физическую усталость, но и остатки сомнений, крупицы прежней, уже ненужной гордости. В большом, слегка запотевшем зеркале отражалась я – растрёпанная, с тёмными от влаги волосами, но в глазах появилось что-то совершенно новое: какая-то странная, тёплая и умиротворяющая ясность.
Когда я вышла, окутанная облаком пара, по дому уже разливался аппетитный запах горячей пиццы и свежесваренного кофе. Понятия не имею, как Орловский успел все это организовать. Вероятно, такой сценарий продумал заранее, вот и подготовился. Мы сидели за массивным деревянным столом в просторной, залитой мягким светом столовой. За огромным окном сгущались сумерки, и по крыше тихо, убаюкивающе барабанил лёгкий дождь. Казалось, само время на мгновение остановилось, чтобы дать нам эту столь необходимую передышку.
Пицца, наскоро разогретая в микроволновке, показалась мне самой вкусной едой на свете. Я ела быстро, совершенно не заботясь о приличиях – ароматные кусочки исчезали один за другим. Роман смотрел на меня с мягкой, понимающей улыбкой, молча, и в его взгляде было столько почти домашнего тепла. В нём не было ни тени насмешки – только всепоглощающая нежность и едва заметная, лёгкая грусть.
– Не смотри так, – пробормотала, запивая очередной кусок обжигающе горячим кофе. – Я голодная, как волк.
– Я и смотрю на волчицу, – тихо, почти шёпотом ответил он. – Красивую, дикую и немного опасную.
Я фыркнула, пытаясь скрыть смущение, но уголки губ предательски дрогнули, выдавая меня с головой: «Как же приятно!»
Он не спешил продолжать разговор. Терпеливо дождался, пока я наемся. Только потом мягко, почти невзначай, будто между делом, спросил:
– Так ты всё-таки говорила с отцом обо мне?
«Вот же пристал, а?» – мысленно проворчала я, чувствуя, как неприятный холодок пробежал по спине. Казалось, что этот разговор упрямо ходит за мной по пятам, не давая ни малейшего шанса уклониться.
– Что именно ты хочешь узнать? – спросила как можно более осторожно, делая вид, что всерьёз раздумываю, стоит ли вообще отвечать.
– Хочу понять, как он меня оценивает, – всё так же спокойно и ровно произнёс Роман, глядя мне прямо в глаза.
Я тяжело вздохнула и решила, что юлить дальше бессмысленно.
– Диаметрально противоположно. С одной стороны – безмерно хвалит, говорит, что ты настоящий профи, талантлив, специалист от Бога. А с другой… считает, что ты непроходимый бабник, да и вообще человек, который меня абсолютно недостоин.
Орловский лишь чуть заметно приподнял брови, и в его глазах мелькнуло удивление.
– И это он так и сказал? Прямо этим словом – «не достоин»?
– Это я ещё смягчила формулировку, – честно призналась я.
Роман усмехнулся, но улыбка вышла какой-то натянутой и грустной. Он задумчиво провёл ладонью по шершавому подбородку.
– Ну что ж, – сказал тихо, с ноткой горечи в голосе, – отцы редко бывают снисходительны к тем, кто осмеливается полюбить их дочерей.
– А ты как хотел? Он переживает. И, как любой отец, хочет, чтобы я была счастлива.
Орловский поймал мой взгляд, и в его глазах вдруг мелькнула тень глубокой, неприкрытой тревоги.
– Понимаю, – вздохнул он. – Просто иногда любовь отца – это как неприступная броня. Сквозь неё почти невозможно пробиться.
– Не волнуйся ты так, – я постаралась улыбнуться как можно беззаботнее, чтобы развеять эту внезапно сгустившуюся тень. – Ему на самом деле важно только одно – чтобы у меня всё было хорошо. А с кем я встречаюсь – для него это совершенно не имеет значения.
Роман на мгновение застыл, его лицо окаменело. И в его глазах мелькнуло что-то острое, похожее на настоящую боль. Он не произнёс ни слова, но я и без них поняла – сказанное задело его за живое. Может быть, потому что отчётливо понял: сама ни на секунду не верю в то, что сказала.
О, Господи… как же я ошиблась, выговорив эти пустые, фальшивые слова. Они повисли между нами, как холодный, промозглый ветер, и я тут же отчаянно захотела забрать их обратно. Роман медленно отвёл взгляд, сделал вид, что поправляет рукав рубашки, лишь бы не смотреть на меня.
– Да… конечно, – произнёс он глухо, почти неразборчиво. – Разумеется, не имеет.
А потом всё стихло. Только за окном так же монотонно и тихо стучал дождь, а где-то на стене мерно тикали часы, отсчитывая секунды неловкого молчания. Я сидела, уставившись на недоеденный кусок пиццы, и чувствовала, как внутри медленно поднимается тяжёлое, липкое и непрошеное чувство вины.
Я ведь просто хотела пошутить, разрядить обстановку, смягчить этот разговор. Но, кажется, именно в этот злополучный миг впервые по-настоящему поняла, как сильно его можно ранить – не громкими словами или обвинениями, а всего лишь одной неосторожной, легкомысленной интонацией.