Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 77
Что мне оставалось делать? Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел, а затем рухнуло, будто кто-то безжалостно рвал сердце на мелкие, кровоточащие кусочки. Первым, почти животным инстинктом было желание наотмашь ударить его, отвесить звонкую пощёчину за все изощрённые уловки; за то, что так хладнокровно сделал меня своей пленницей, своим личным испытанием на прочность. Но в то же самое мгновение сердце забилось с бешеной силой, сбивая дыхание и заставляя кровь стучать в висках: я видела, что Роман не играет.
В его голосе, обычно таком уверенном и властном, дрожала неприкрытая искренность, а глаза – те самые, пронзительные аквамариновые глаза, в которых всегда одновременно таилась и разрушительная буря, и безмятежный покой – вдруг наполнились такой осязаемой болью, что отвести взгляд стало физически невозможно. Передо мной стоял не хищник, не мужчина, привыкший брать всё силой и не знающий отказа, а человек, который любит. По-настоящему, отчаянно, без единой капли фальши.
И я – бесконечно усталая, растерянная, измотанная до предела всем этим безумием – просто закрыла глаза. Это был не жест страха или отчаяния, а скорее капитуляция, потому что в этот момент всё самое важное было сказано без слов. Орловский понял. Он почувствовал, как я сдаюсь не ему, а самой судьбе, которая так странно и жестоко свела нас вместе, и осторожно, почти благоговейно, обнял. Его руки были горячими, сильными, но их прикосновение было невесомым, будто он боялся сломать то хрупкое, едва зародившееся доверие, что вдруг проснулось между нами.
Он поцеловал меня – не страстно и требовательно, как раньше, а тихо, с безграничной нежностью, в которой безмолвно звучала просьба о прощении. Его губы едва ощутимо касались моего лица – висков, где пульсировала жилка, щёк, всё ещё влажных от невыплаканных слёз, уголков рта, даже трепещущих ресниц. Он словно хотел своими поцелуями стереть с меня всю накопившуюся боль, смыть пыль страха, уничтожить саму память о недоверии. И мне казалось, что каждое прикосновение Романа возвращает мне жизнь, дыхание, ощущение самой себя.
Потом, не произнеся ни слова, он легко подхватил меня на руки. Мир качнулся, как в далёком детстве, когда мне снилось, как папа несёт меня на руках, чтобы успеть домой до начала сильной грозы, и я, уткнувшись ему в плечо, чувствовала себя в абсолютной безопасности. За нами, смешно перебирая ногами в резиновых сапогах и смеясь «Сходили, блин, по грибы и ягоды!» спешит мама.
Ах, эти сны о счастливой семье…
Моя голова сама собой легла Орловскому на плечо, и я слышала, как бешено, оглушительно колотится его сердце. Оно билось так громко, что перекрывало даже хаос моих собственных мыслей. Я не знала, куда он несёт меня. Всё вокруг воспринималось как в тумане – мягкий, приглушённый свет, его тёплое дыхание на моей коже, уверенные, размеренные шаги. Только сильные руки и запах – свежий, немного терпкий, с нотками дождя и чего-то необъяснимо родного, что не спутаешь ни с чем на свете.
«Может быть, завтра или через неделю я горько пожалею, что поверила ему, – мелькнула запоздалая, слабая мысль, – но сейчас… сейчас я не хочу думать. Хочу только быть рядом с ним».
Когда он остановился, я услышала, как где-то рядом уютно и тихо трещат поленья в камине, испуская сухой жар. Воздух был тёплый, пропитанный ароматами древесной смолы и хвои. Роман бережно опустил меня на широкий, мягкий диван, сам сел рядом и долго, очень долго просто держал мои озябшие ладони в своих горячих руках. Мы молчали. Это было то самое редкое, драгоценное молчание, в котором нет ни капли неловкости – только ровное дыхание двух людей, уставших от долгой битвы, но не потерявших веру в возможность мира.
Потом он мягко прижал меня к себе, и мы остались так – не двигаясь, не говоря ни слова, просто существуя в этом моменте. Наши сердца стучали в унисон, и между их ударами я вдруг ощутила странное, всеобъемлющее спокойствие. Впервые за очень долгое время не думала, не анализировала, не спорила с собой, – просто жила.
Когда дыхание окончательно выровнялось, я немного отстранилась и подняла голову.
– Где мы? – спросила тихо, почти шёпотом, словно боялась спугнуть эту внезапно обретённую тишину.
Орловский улыбнулся, и его глаза мягко блеснули в полумраке комнаты.
– В коттедже. Я снял его на месяц, – сказал он так просто, будто извиняясь за свою предусмотрительность.
– На месяц? Ты всерьёз собирался держать меня столько времени взаперти? – удивилась я, стараясь скрыть предательскую дрожь в голосе.
– Нет, – он медленно покачал головой, улыбаясь чуть виновато и обезоруживающе. – Я просто хотел, чтобы у нас было время. Чтобы ты могла понять, что я не враг. Что всё, что я делаю, – это не от безумия, а от любви.
Я невольно усмехнулась, убирая со лба выбившуюся прядь волос.
– Ты безумец, Орловский. Абсолютный. А если бы я всё-таки подала на тебя заявление в полицию?
– Тогда я бы пришёл в суд с цветами, – сказал он совершенно спокойно, без тени иронии. – И заявил бы всему свету, что сделал это от большой любви.
Я не удержалась от улыбки.
– Страшный ты человек, – сказала, устремив взгляд на танцующие языки пламени в камине.
– Просто отчаянный, – ответил он. – Когда теряешь то, что любишь больше жизни, страх исчезает.
Он придвинулся ближе, и его щека коснулась моего плеча. Лёгкая щетина кололась, но я не отстранилась. Наоборот, это простое движение показалось очень настоящим, человеческим. Медленно провела ладонью по его щеке – шершавой и тёплой.
– Колется, – прошептала, и в этом слове не было упрёка, только констатация факта.
– Прости, не было времени побриться, всё ходил вокруг двери подвала и слушал, как ты там, – ответил он так же просто.
– Зачем?
– Боялся, что тебе станет плохо, а я не услышу.
– Ну и балбес же ты, Орловский!
Мы оба улыбнулись. На один короткий миг стало так тихо, будто весь мир замер, прислушиваясь к нам. Дождь за окном превратился в мелкое, почти ласковое моросящее шуршание. Где-то в глубине камина с тихим треском рассыпались угли, бросая мягкие, золотистые отсветы на стены и наши лица.
Я смотрела на него – на этого мужчину, который умел быть неукротимым хищником и вдруг стал таким уязвимым и беззащитным. И в этот момент отчётливо поняла: всё, что было между нами, – это не игра во власть, не борьба за победу, а отчаянная попытка спасения. Мы оба слишком долго шли по жизни, наглухо закрыв свои сердца, и, может быть, только сейчас, в эту самую минуту, впервые по-настоящему рискнули открыть их навстречу друг другу.
Я не знала, что принесёт нам завтрашний день. Возможно, всё снова разрушится, обратится в прах, и мы разойдёмся, как две реки после короткого, случайного слияния. Но сейчас – в эту дождливую ночь, в этом уютном тепле, в его надёжных объятиях знала одно: я больше не пленница, а – любимая. И такого у меня не было ни с кем, даже с Леонидом…
Вот зачем он теперь мне вспомнился, этот Леонид? С его вечными нравоучениями и снисходительным взглядом. Ну его к ядрене фене! Я с силой отмахнулась от внезапного воспоминания, словно от назойливой, жужжащей над ухом мухи. Прошлое иногда подкидывает такие образы. Но, к счастью, вовсе не затем, чтобы заново их мучительно переживать, а чтобы с удовлетворением убедиться: ты уже больше не та, что прежде. Ты стала сильнее.
– И как мы дальше будем с тобой? – спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно, хотя внутри всё трепетало от неопределённости.
Роман усмехнулся той самой своей усмешкой, от которой у меня всегда что-то ёкало в груди. Он протянул руку и взял за руку, посылая по коже волну тепла.
– Очень просто. Сначала примем душ. Если хочешь, могу спинку потереть.
– Размечтался, – хмыкнула, запуская пальцы в его волосы. Они были густыми и шелковистыми, и я почувствовала, как мягкие пряди приятно пружинят под рукой. – Я про нас говорю. Про наши, так сказать, отношения. Или ты опять какую-нибудь очередную Елизавету притащишь из ниоткуда, чтобы проверить моё терпение на прочность?
Орловский лишь лукаво прищурился.
– Знаешь, что я тогда с тобой сделаю? – продолжила, всё так же задумчиво перебирая его волосы, наслаждаясь этим моментом.
– Даже боюсь представить, моя коварная женщина, – с притворным страхом усмехнулся Орловский.
Я схватила его покрепче, слегка потянула за пряди, ровно настолько, чтобы почувствовал, но не слишком больно.
– Скальп сниму. Понял?
– Понял! Понял! – картинно вскрикнул он, изображая из себя невинную жертву и вскидывая руки в жесте капитуляции.
– Это чтобы знал, куда не стоит соваться, – сказала я с деланой суровостью, едва сдерживая улыбку.
– А если всё-таки сунусь?
– Тогда я сделаю так, чтобы ты больше ни на одну бабу не посмотрел. Отведу к ветеринару, и он тебе… чик! И нет кокошника.
Роман расхохотался.
– Ну и фантазия у тебя, Алина Дмитриевна!
– Вообще-то я Владимировна, – ответила я нарочито строго, и смех мгновенно застрял у него в горле.
– Как это? – он непонимающе нахмурился, и лицо Романа стало серьёзным. – Ты узнала что-то о своих родителях?
Я глубоко вздохнула. Вот он, тот самый момент истины. Лучше уж сказать всё самой, прямо сейчас, чем позволить кому-то донести эту новость в искажённом, уродливом виде. Пусть услышит от меня.
И рассказала. Без лишних прикрас, без театральных пауз и заламывания рук. Просто, как на духу. О том, что долгие годы не знала своих настоящих родителей. О том, что Владимир Кириллович Леднёв – мой родной отец. О том, как странно и причудливо жизнь сплела наши судьбы, и я до сих пор не до конца понимаю, зачем ей это было нужно.
Роман слушал молча, не перебивая. Он сел, опёрся спиной о спинку дивана, скрестив руки на груди. На лице не отражалось ни удивления, ни осуждения – только глубокая, сосредоточенная задумчивость. Когда я закончила своё сбивчивое признание, он ещё пару минут сидел совершенно неподвижно, глядя куда-то в языки пламени, видимо пытался осмыслить услышанное.
– Что скажешь, Роман Аркадьевич? – спросила я, сама не заметив, как голос предательски дрогнул и стал тихим.
Он поднял на меня взгляд – спокойный, мягкий, понимающий.
– Скажу, что ты счастливый человек, Лина, – произнёс он после короткой паузы. – Далеко не всем в этой жизни выпадает шанс узнать, что у тебя есть отец, который любит. Даже спустя столько лет.
– С чего ты взял, что он меня любит? – искренне удивилась я. – Ты ведь не знал его раньше… с этой стороны.
– Тут и знать не нужно, – ответил он с лёгкой, тёплой улыбкой. – Это видно по тебе. Когда ты говоришь о Владимире Кирилловиче, у тебя глаза становятся мягче. Только вот… я, признаться, раньше думал, что у него к тебе интерес совсем другого рода.
– Что? – я ошарашенно…