Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 76
– Да. Очень. Впервые в жизни по-настоящему. И, кажется… это навсегда. Другой такой для меня уже не будет. Я совершенно в этом уверен.
Голос его изменился – стал мягче, глубже, в нём исчезла всякая защита. Даже сквозь проклятый модулятор я это почувствовала.
– Ну вот, – я попыталась ободряюще улыбнуться. – Тогда идите к ней. Прямо сейчас. Скажите, что любите.
– Это не так просто, – медленно покачал он головой. – Она по-прежнему видит во мне лишь поверхностного человека, не способного к серьёзным чувствам. Бабника и вертопраха. Ей рассказали о моём прошлом – щедро, с красочными подробностями. Она составила обо мне нелестное мнение и не спешит его менять.
– Если она не совсем глупа, то, когда вы скажете ей правду и посмотрите в глаза, она прочитает в них всё. Женщины это чувствуют, – сказала я с неожиданной для самой себя уверенностью. – Мы почти всегда чувствуем, когда нас обманывают. Ну, почти всегда, – добавила с горькой усмешкой. – Если она хоть немного к вам неравнодушна, то поверит. Почувствует.
– Вы уверены? – в его голосе прозвучала отчаянная надежда.
– На сто процентов! – горячо воскликнула в ответ.
– А уверенность эта, – он чуть прищурился, и я почувствовала, как его взгляд буравит меня, – не вызвана ли вашим вполне понятным желанием… выйти отсюда как можно скорее и сдать меня полиции?
Я вспыхнула мгновенно от обиды и унижения.
– Вы хотели искренности? Так вот она! Получите! А если не верите – идите к чёрту!
Скрестив руки на груди, демонстративно отвернулась. Пусть сам теперь разбирается со своими сомнениями и своей любовью.
Некоторое время Бьорн молчал. Я упрямо и сосредоточенно рассматривала стену – серую, неровную. За спиной послышалось тихое шуршание, потом какой-то щелчок, будто кто-то возится с застёжкой или пряжкой. Сердце кольнуло тревогой, но я не шелохнулась. Пусть первым заговорит.
В оглушающей тишине даже моё собственное дыхание казалось слишком громким. Минуты тянулись вязко, как холодный мёд. Шуршание прекратилось. Наступила глухая, густая, давящая на уши пауза.
Я начинала ощущать, как шея затекает от упрямства. «Вот же лапша с ушами, – зло подумала. – Ещё немного – и сведёт мышцы, будешь сидеть до утра, как перекошенная фарфоровая кукла».
– Фиг с ним, – выдохнула я себе под нос, резко повернулась… и замерла, чувствуя, как воздух застревает в лёгких.
Передо мной сидел Роман Орловский. Без маски. Без модулятора. Капюшон его тёмной толстовки сполз на плечи, и его лицо, оказавшееся до невозможности знакомым и… совершенно чужим, было полностью открыто. Бледное, с тенью трёхдневной щетины, которая делала черты резче и старше. Глаза – усталые, потухшие, но с тем самым выражением, от которого горло мгновенно сжалось в тугой комок. Так, наверное, смотрит человек, ожидающий приговора, но до последней секунды верящий, что чудо возможно. Что, может быть, казнь отменят в самый последний момент. Или хотя бы дадут шанс сказать последнее слово в своё оправдание.
И я вдруг поняла, что всё, что он говорил, всё, чего избегал и чего стыдился, – это не была исповедь похитителя своей жертве. Это была исповедь живого, измученного, запутавшегося человека, который наконец решился быть собой.
– Т… т… ты?! – выговорила я с трудом, заикаясь. Слова будто застревали в горле, как острые осколки стекла. Мир накренился, отказываясь подчиняться законам логики. Я была так ошеломлена, так поражена абсурдностью происходящего, что даже не успела рассвирепеть.
– Да, – тихо, почти беззвучно, ответил Роман.
– Ты… меня… похитил? – слова с трудом складывались в осмысленное предложение, каждое давалось с боем.
– Да, – снова прозвучало это короткое, спокойное подтверждение, будто речь шла о покупке хлеба, а не о преступлении. Это был просто факт, не требующий обсуждения.
– Как ты… посмел?! – наконец прошипела я, и ярость, словно кипящая вода под крышкой чайника, начала вырываться наружу.
– Ты сама виновата. Не хотела меня слушать. Не хотела видеть, – его голос был ровным, но под этой искусственной гладью слышалось глухое напряжение, как у натянутой до предела струны.
– Поэтому ты решил, что можешь меня украсть?! – я сорвалась, вскочила, резко дёрнулась к нему. Рука почти сама взметнулась в сторону, чтобы влепить пощёчину, чтобы стереть это спокойствие с его лица. Но браслет наручника мертвой хваткой впился в запястье, резко дёрнул назад, хрустнув болью. Я охнула, едва не потеряв равновесие, униженная собственной беспомощностью.
Воздух в комнате стал густым, тяжёлым, как перед грозой. Я медленно вернулась на кровать, села, сцепив руки в замок, чтобы скрыть дрожь. И сказала сквозь зубы, вкладывая в каждое слово всю свою ненависть:
– Немедленно освободи меня.
– Лина, послушай, пожалуйста.
– Немедленно! – я вскочила снова, не в силах сдерживаться. – Освободи! Меня!!!
– Нет, – ответил он твёрдо, и в этом слове впервые прозвучал металл. – Пока ты не выслушаешь меня до конца.
– Да пошёл ты!.. – начала я, но он вдруг поднялся. Медленно, плавно, как в прошлый раз. В этом движении было нечто угрожающее – не грубая сила, а осознание полной власти. Направился к двери.
И тут меня пронзил ледяной ужас: сейчас он выключит свет. Опять эта давящая тьма, голод, оглушающая тишина и это воняющее ведро в углу.
– Ладно! – крикнула я в отчаянии.
Роман остановился. Медленно развернулся.
– Уверена?
– Да! – процедила я и сжала зубы так, что заныли скулы, чтобы не выругаться. О, как же мне хотелось надавать ему пощёчин, отлупить, обругать, ногами отпинать в конце концов, чтобы хоть как-то дать прочувствовать, что я пережила за эти двое суток. Но вместо этого заставила себя сесть на скрипучую кровать, выпрямив спину, положив руки на колени. Прикинулась спокойной и покорной. «Потом, – решила я холодно, – потом я из него всю душу вытрясу за это».
– Лина, послушай и не перебивай, – сказал Роман. Голос звучал ровно, но я заметила, как его пальцы снова задвигались, нервно теребя друг друга, щёлкая суставами. Невольно зафиксировала это движение: «Ага, волнуется. Ещё бы – человека похитил!»
– Всё, что я рассказывал тебе раньше о себе, – правда, – начал он.
– Да ну? – я сузила глаза. – А кто это говорил, что был толстый, очкастый ботан, который мечтал о единственной женщине, с которой проживёт до старости и умрёт в один день в окружении внуков?
– Прости, – тихо сказал он, опустив взгляд. – Насчёт ботана – соврал. Но то, что верил в единственную любовь, – чистая правда.
– И зачем врал? – я скрестила руки на груди, изображая неприступность. – Что, сложно было сказать, какой ты есть на самом деле?
– Лина, если бы я сразу рассказал, каким был, ты бы просто отвернулась. Подумала бы, что перед тобой типичный самец, грубый, циничный. А я хотел, чтобы ты услышала суть, а не посмотрела на обложку. Чтобы узнала, кто я стал, а не только кем был.
Я нахмурилась, но не ответила сразу. Он был прав, и это злило еще больше. Мне бы действительно стало неприятно. Толстый ботан – ерунда. А вот бабник, живший на инстинктах, – совсем другое.
– Ладно, – пробурчала я. – Это прощаю. – И тут же добавила мысленно: «Временно. Очень временно». – Девушку Инну тоже выдумал?
– Нет, – он робко улыбнулся, и эта улыбка была почти мальчишеской. – Она была. Только всё случилось не так романтично, как я рассказывал. И невинным я тогда, конечно, не был. Хотя ей сказал, что был… чтобы соблазнить.
Я вскинула брови, пораженная его откровенностью.
– Вот же ты хитрая тварь, Орловский, – произнесла я с горечью, но уже без истерики, скорее с усталым изумлением.
Он лишь пожал плечами. Мол, всё это давно прошло, быльём поросло.
– А родители? Зачем про них наврал?
– По той же причине, – сказал он после короткой паузы. – Ты бы не поверила. Решила бы, что я специально давлю на жалость, втираюсь в доверие. Но правда в том, что я вырос фактически сам по себе. Отец исчез, когда я был ребёнком, а мать… она вроде была рядом, но на самом деле её никогда не было. Она жила в своих проблемах. В своих мужчинах. А я для неё был чемоданом без ручки – нести тяжело, а бросить жалко.
Он говорил это спокойно, без тени жалости к себе. Просто констатировал факт.
Я слушала и вдруг подумала: «А ведь не обманывает на этот раз».
– Знаешь, Орловский, – начала я, пытаясь вернуть себе контроль, – всё равно не считаю, что это даёт тебе право…
– Лина, я люблю тебя! – перебил он.
Слова ударили, как хлыст. Воздух в груди будто застыл. Я даже кашлянула, судорожно пытаясь вернуть себе способность дышать. Тишина, повисшая в комнате, звенела в ушах.
Я посмотрела на него прищурившись, ища подвох.
– Что? – спросила тихо, почти шёпотом. – Это у тебя теперь новая манипуляция, да? Очередной фокус-покус, чтобы я растаяла?
Он не ответил сразу. Только смотрел – прямо, открыто, без привычного напряжения на красивом лице. В его взгляде было то, что невозможно подделать, то, что трудно сыграть даже самому гениальному актеру. Отчаянная, болезненная искренность. В тот миг я впервые за всё время не знала, что страшнее: его ложь… или если это правда. Если это правда, то я заперта здесь не с хладнокровным маньяком, а с человеком, чья любовь приняла такую чудовищную, уродливую форму. И было совершенно неясно, какой из этих вариантов хуже.
– Что ты сказал?
– Алина Романовская! Я люблю тебя, – довольно громко и отчетливо, глядя мне прямо в глаза, произнес Орловский. – И хочу тебе сказать, что после того, как мы стали близки, я не прикоснулся ни к одной женщине! То, что ты увидела у меня в кабинете, это была выходка Елизаветы. Она решила, что так сможет быстрее получить работу в нашей компании.
– И у неё получилось, – заметила я иронично.
– Не по этой причине, – сказал Роман. – Она умна и профессиональна, ты же сама знаешь. Да что мы о ней?! – вдруг возмутился он. Подошел ко мне, взял за руки, прижал их себе к груди. Вернее, попытался, поскольку звякнули наручники. Чертыхнувшись, Орловский расстегнул их и повторил жест. Взял мои ладони в свои, прижал их к груди, и, глядя мне в глаза с очень близкого расстояния, повторил:
– Лина, я очень, очень, очень тебя люблю.