Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 75
– В общежитии я впервые по-настоящему почувствовал себя одиноким… и, странным образом, свободным, – начал Бьорн, его голос был тихим, словно он говорил больше с собой, чем со мной. – Эта свобода была похожа на бездну: вроде бы влекла своей безграничностью, но и пугала до дрожи в коленях. Я оказался один в огромном городе, в муравейнике из сотен таких же, как я, но каждый был замкнут в своей скорлупе. И я стал судорожно заполнять пустоту внутри. Искал тепло там, где его по определению не было. Девушки, дешевое вино из картонных коробок, шумные вечеринки, где смех звучал громко и отчаянно, но… только до утра. А потом наступала тишина, гулкая и ледяная, в которой собственное дыхание казалось чужим. Я довольно быстро потерял невинность, а потом, сам того не заметив, превратился в машину, в которой живые чувства заменялись холодным инстинктом. Встречи на одну ночь стали привычкой, механическим действием, как сигарета после утреннего кофе. Я спал со всеми подряд, не выбирая – лишь бы на минуту, на час заглушить это оглушающее одиночество. Мне было всё равно: красива ли она, замужем ли, моложе или старше. В каждой я искал не тело – я искал покой, ту самую безусловную материнскую теплоту, взгляд, в котором можно было бы остаться и не бежать дальше.
Он чуть улыбнулся, но в этой улыбке не было ни капли радости – лишь горькое, выстраданное осознание прожитого.
– У меня была огромная дыра в душе, и я пытался засыпать её всем, что попадалось под руку. Думал, физиология поможет… что это хоть немного наполнит жизнь смыслом, придаст ей вес. Но чем больше становился список имён и лиц, которые едва мог вспомнить на следующий день, тем сильнее я ощущал, что остаюсь наедине с этой всепоглощающей пустотой. С каждым разом – всё холоднее. Всё бессмысленнее.
Бьорн помолчал, переводя взгляд на окно, будто всматриваясь в свои воспоминания.
– Несмотря на всё это, я каким-то чудом окончил университет с отличием. Наверное, упрямство спасло, или желание доказать что-то самому себе. После – работа, карьера, бесконечные отчёты, совещания. Я с головой ушел в создание правильной, упорядоченной жизни, чтобы она, наконец, приобрела четкую форму, чтобы за графиками и дедлайнами не оставалось времени на мысли. И попутно, уже по инерции, пытался найти…
– Себе вторую маму? – подсказала я, стараясь смягчить тяжесть его признания легкой иронией.
– В каком-то смысле да, – вздохнул он, не обидевшись. – Мужчины ведь всегда ищут женщину, в которой угадывается что-то родное, знакомое с детства. Ту, которая обнимет не тело, а душу. Но у меня не получалось. Всё рушилось, едва начавшись. Не знаю, не тех искал или не там. В какой-то момент я просто устал от этого бега по кругу. Решил, что, видимо, судьба у меня такая – быть вечно одиноким. Мать ведь тоже не смогла найти своего человека после развода с отцом. И я подумал: может, мы просто не умеем любить по-настоящему. Этого гена в нас нет.
– Может, ты просто слишком требовательный к девушкам? – спросила я тихо, чувствуя, как в груди шевелится непрошеное сочувствие. «Чудеса, – подумала я с долей паники. – Я должна бояться своего похитителя, ненавидеть его, а вместо этого слушаю его исповедь, как близкого друга».
– Не думаю, что требования у меня высокие, – ответил он спокойно, возвращаясь из своих мыслей. – Мне не нужна фотомодель или какая-нибудь светская богиня. Всего лишь – умная, добрая, верная, с внутренним светом. Чтобы рядом с ней можно было молчать часами и не чувствовать неловкости, чтобы тишина была уютной, а не напряженной.
– Ага, – усмехнулась я, не удержавшись, – ещё чтобы на кухне хозяйка, в гостях – королева, а в постели – страсть воплоти. Классический набор.
Он ничего не сказал. Только посмотрел на меня – долго, пристально, так, что стало не по себе. Я смутилась под этим взглядом.
– Простите, – выдохнула я, опустив глаза и неожиданно для себя перейдя на «вы».
– Всё в порядке, – тихо ответил он. – Знаете, всё-таки однажды мне повезло. Я сменил работу – и там встретил девушку. Совершенно необычную. Она запала мне в душу с первой же минуты.
– Любовь с первого взгляда? – не удержалась я от сарказма, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. – Серьёзно? В XXI веке, в эпоху алгоритмов и соцсетей?
– Серьёзно, – спокойно подтвердил он. – Только это была не вспышка, не химия, а что-то… настоящее. Глубокое. Это не объяснить словами.
Я снова почувствовала себя неловко. «Ну и глупая, – мелькнуло в голове. – Человек говорит о самом сокровенном, а я всё время лезу со своей колкостью, как будто защищаюсь».
– Когда мы познакомились, – продолжил он, не обращая внимания на мою реакцию, – я подумал, что она – настоящая дрянь. Даже… простите, злобная тварь. Холодная, самоуверенная, неприступная, с идеально прямой спиной и острым умом. Карьеристка до кончиков ногтей. Снежная королева, как в сказке Андерсена. И всё же… в ней было что-то, что тянуло, как магнит. Словно под этим слоем отполированного льда прячется живое, обжигающее пламя. Я восхищался её умом, силой, выдержкой. И в то же время чувствовал, что она не живая, а будто механическая. Всё под контролем. Всё без ошибок. Идеальный робот, только пугающе красивый. Я совершенно растерялся. Она манила и отталкивала одновременно. Таких раньше не встречал. И, может, именно потому она и запала мне в душу.
Похититель чуть замолчал, подбирая слова, потом добавил уже тише:
– Она напомнила мне маму. Не внешне, нет. А вот этой своей броней. Вроде холодная, будто из закалённого стекла, но смотришь в глаза – и видишь там тепло, глубоко, спрятанное, не для всех. И тебе вдруг отчаянно хочется остаться и дождаться, когда это тепло проступит наружу.
«Что за странный человек, – подумала я, невольно качнув головой. – Сам похититель, преступник, а рассуждает, как ранимый поэт о своей музе».
Он заметил мой жест, и на его лице мелькнула усталая, чуть ироничная улыбка.
– Не верите мне? – его голос, искаженный модулятором, прозвучал глухо, с ноткой затаенной обиды.
– Нет-нет, что вы, – поспешно улыбнулась я, чувствуя, как улыбка получается кислой, почти виноватой. – Рассказывайте, пожалуйста. Мне… важно это слышать.
Бьорн глубоко, тяжело вздохнул – не просто воздух выпустил, а будто часть своей жизни выдохнул вместе с застарелой болью.
– Вскоре во мне проснулся азарт. Примитивный, мужской азарт охотника. Как это так? Я не смогу соблазнить эту неприступную, холодную женщину? – он горько усмехнулся, и этот смех был полон самобичевания. – Мне вдруг стало принципиально доказать себе, что я всё ещё могу. Что не потерял хватку, не превратился в развалину. И я решил: добьюсь её внимания, её взгляда, её сердца… ну, или хотя бы постели. Классический план, отработанный годами. Пересплю – и уйду, оставив за спиной еще одну маленькую, ничего не значащую победу. Так я делал не раз. Не горжусь этим, но отрицать бессмысленно. Тогда мне казалось, что это просто игра, где есть только один победитель.
Он опустил глаза, долго рассматривая свои ладони, словно видел на них следы всех тех прикосновений, что ничего не значили.
– Начал действовать, как умел. Разыгрывать старый, заезженный спектакль. То приближался, то отдалялся. То был холоден, как полярный лёд, то неожиданно страстен, обрушивая на неё всё своё внимание. Один день – демонстративное безразличие, другой – вспышки ревности, показная, театральная забота. Я демонстративно ухлёстывал за другими прямо у неё на глазах, будто случайно давал ей поводы для раздражения. А потом снова направлял всё внимание только на неё, словно она была единственной во вселенной. Думал, что ломаю лёд, что эти трещины скоро превратятся в крошево. Что она вот-вот поддастся, не выдержит этого давления.
Он замолчал, и в этой паузе было больше горького признания, чем во всех предыдущих словах.
– В какой-то момент мне даже показалось, что она сдается. Что в её взгляде, обычно таком строгом, мелькнуло что-то человеческое, тёплое, может быть, даже любопытство. Я уже почти чувствовал вкус победы на губах, но стоило чуть ослабить натиск – и она вновь становилась прежней. Холодной, отчуждённой, непроницаемой, будто мы и не знакомы вовсе. Это сводило меня с ума. Бесило до скрежета зубов и… одновременно притягивало ещё сильнее, разжигая азарт до предела.
Он провёл ладонью по лицу, по скрытой маской щеке, словно пытался стереть невидимые следы своего поражения.
– Впервые в жизни мои приёмы не работали. Весь мой арсенал соблазнителя, всё, что раньше действовало безотказно, здесь оказалось бесполезным хламом. И я впервые почувствовал себя не просто слабым, а полностью лишённым брони и безоружным.
Бьорн вдруг замолчал. Он сидел, уставившись в пустоту перед собой, и по тому, как нервно тер и мял пальцы, будто счищая с них несуществующую краску, я поняла – ему невыносимо трудно. С каждым словом он словно обдирал с себя кожу, оставаясь перед неизвестной ему женщиной совершенно беззащитным.
– Скажите, Алина Дмитриевна… – тихо, почти шёпотом произнёс он, не поднимая взгляда. – Что бы вы сделали на моём месте, если бы оказались в подобной ситуации?
– Для начала выпустила бы меня отсюда, – пробормотала я. Слова вырвались сами собой – инстинктивная защитная реакция, а не продуманная шутка.
Он вздохнул, и в этом вздохе было столько усталого, безнадёжного разочарования, что мне стало стыдно.
– Простите. Я понимаю. Но, похоже, у нас всё-таки не получится поговорить по-настоящему.
Он встал. Медленно, с усилием, словно поднимал не только своё тело, но и груз всех своих ошибок. Я услышала, как шуршит плотная ткань его одежды. И в этом простом звуке было что-то окончательное, будто он собирался уйти навсегда, оставив меня одну в этой тишине.
– Подождите! – я почти вскрикнула, сама удивляясь своей настойчивости. – Я бы… я бы посоветовала сказать всё честно!
Он замер спиной ко мне. Постоял несколько долгих секунд, потом так же медленно вновь опустился на стул. Руки аккуратно положил на колени, в позе школьника, ожидающего выговора от директора.
– Честно? – переспросил он глухо, словно это слово было ему незнакомо.
– Да, – с жаром кивнула я, наклоняясь вперёд. – Подошли бы к ней и признались. Сказали всё, как есть. Без игр и манипуляций. Вы ведь… вы любите её, правда?
Он замер, перестав дышать. Потом тихо, на выдохе, который был едва слышен, произнёс: