Часть 9. Глава 120
Ночь в отделении неотложной помощи близится к своему логическому завершению, постепенно уступая место первому свету рассвета. Суета, царившая здесь несколько часов подряд, начинает утихать: телефонные звонки становятся всё реже, а привычный вой сирен во дворе больше не тревожит слух усталых медиков. Наша команда медленно приходит в себя после предыдущего пациента – молодого человека, который пожаловался на странные ощущения в животе, словно там «жужжат пчёлы».
Медсёстры приводят в порядок оборудование, врачи внимательно проверяют записи в медицинских картах. Я усаживаюсь в регистратуре в небольшом закутке, заполняю истории болезни, – от этого занятия меня, уж коли не захотел заниматься исключительно административной работой, никто не освободит. Попутно наблюдаю, как работа отделения постепенно возвращается в привычное, более спокойное и размеренное русло. Хотя кто его знает, что дальше будет?
Едва медперсонал успевает немного перевести дух, как двери вестибюля с шумом распахиваются, и внутрь стремительно входят двое молодых ребят, поддерживая под руки третьего. Молодой человек примерно двадцати одного года, еле держится на ногах, словно это не живой человек, а манекен. Стоит посмотреть на его лицо, как становится не по себе: там сплошное алое месиво: многочисленные порезы на щеке и лбу, где в свете ламп блестят осколки разбитого стекла, застрявшие в ранах. Один из его друзей коротко объясняет ситуацию:
– Драка, напоролся на бутылку, – говорит он. – «Розочкой» полоснули.
Немедленно укладываем пострадавшего на смотровой стол. Картина отталкивает своей жёсткостью: кровь бесконтрольно стекает ручьём, попадая на одежду медиков и попутно создавая напряжённую атмосферу. Я ассистирую, основная работа на Звягинцеве. Он быстро и чётко отдаёт команды:
– Пинцет, зажим, тампоны, – произносит, наклоняясь над пострадавшим. – Сауле, давление падает, ставь катетер, начинай капать физраствор.
Я участвую в том, что отдалённо может напоминать хорошо отрепетированный танец, а может – продолжение расправы над несчастным. Один за другим извлекаю осколки стекла из лица молодого человека. Он ведёт себя, мягко говоря, неадекватно. Несмотря на сильную боль, не перестаёт смеяться, сплевывает кровь на пол и выкрикивает обрывочные фразы хриплым голосом:
– Я бессмертный, доктор! Меня так просто не взять!
Его глаза горят лихорадочным огнём, но все в смотровой понимают: он на адреналине и алкоголе. Совсем скоро действие их перестанет быть настолько сильным, и всё, сломается этот «бессмертный». Пока так думаю, речь пострадавшего становится всё более бессвязной и сумбурной. Но даже в таком состоянии парень просит оставить ему «самый большой осколок на память».
– Да я из него амулет сделаю…
Внезапно его голова безвольно откидывается назад, глаза закатываются, и смельчак уплывает во тьму. Берёзка мгновенно замечает изменения:
– Потеря сознания! – звучит её голос, пока сама она измеряет давление. – Пульс нитевидный, слабый.
– Коллеги, активнее, – требует Звягинцев.
Вот теперь начинается настоящая битва за жизнь. Работаем, превратившись в хорошо отлаженный («Спасибо, Элли!») механизм: кто-то контролирует катетер, кто-то отвечает за капельницу, кто-то подаёт необходимые инструменты. В какой-то момент Звягинцев, на правах старшего коллеги, просит не мешать.
Я, как новый заведующий отделением, мог бы и поспорить, но Пётр Андреевич взял этого пациента. Потому стою рядом, готовый в любой момент вмешаться. Но коллеги демонстрируют такую слаженность и профессионализм, что моё участие не требуется. Они буквально за шкирку вытаскивают с того света этого «бессмертного», который на деле оказывается обычным человеком, едва не расставшимся с жизнью из-за пьяной удали и необдуманных поступков.
Могу себе представить, что он ощутит завтра, когда действие анестезии пойдёт на убыль. В лице много нервных окончаний, и теперь парню предстоит долгая реабилитация. Что ж, видимо, финальным аккордом будет пластическая операция. Может, даже несколько.
Следующим пациентом этой долгой и изнуряющей смены становится аккуратная старушка лет семидесяти двух. Она пришла сама, без вызова «Скорой помощи», и терпеливо дожидалась своей очереди в фойе, внимательно наблюдая за происходящим вокруг. Когда Сауле пригласила её в смотровую, старушка бодро проходит внутрь и с лёгкой улыбкой садится на кушетку, довольная от проявленных к ней заботы и внимания.
– Давление, милая, – жалуется она доктору Великановой с лёгкой улыбкой. – Сегодня скачет, как молодой козлик, совсем не хочет слушаться.
Ольга берёт тонометр и спокойно отвечает:
– Сейчас измерим. Как вас зовут?
– Инна Аркадьевна, – с достоинством представляется старушка. – Вы, доктор, не торопитесь. Только… Мне бы врача-мужчину и помоложе…
– Зачем? – удивляется Великанова.
– Потому что от старого давление только упадёт, а не поднимется.
Она с любопытством оглядывает кабинет и замечает меня.
– А это, я так понимаю, начальство? – спрашивает, не моргнув глазом. – Женат, милок? А то у меня внучка есть: красавица, умница, а готовит – пальчики оближешь. Ей муж нужен надёжный, врач, например.
Я слегка смущаюсь от такого внезапного напора, а Берёзка тихо шепчет мне на ухо:
– Похоже, это не пациентка, а сваха в разведке. Сейчас биографию всех наших холостых сотрудников соберёт.
Старушка тем временем оказывается неутомима в своих разговорах. Давление ей измерили – оказалось слегка повышенным, но настроение Инны Аркадьевны от этого не испортилось. Она продолжает с энтузиазмом расхваливать свою внучку, при этом пытаясь выяснить моё семейное положение.
– Вы, доктор, – обращается ко мне, – выглядите усталым, но надёжным. Таких мужчин сейчас очень ценят. Борщ домашний съели бы, и настроение сразу поднялось бы. Моя Катенька такой борщ варит, что пальчики оближешь!
Все в смотровой обмениваются взглядами и невольно улыбаются. Эта становится стала настоящей отдушиной после напряжённой ночи, полной крови, боли и пьяного бреда. Она словно принесла с собой частичку обычной, мирной жизни, где самые большие проблемы – это повышенное давление и желание удачно выдать внучку замуж.
Когда внутримышечный укол сделан и выдана таблетка, Инна Аркадьевна, собираясь уходить, грозит мне пальцем:
– Ты подумай над моим предложением, сынок. Такая красавица, как моя Катя, долго в девках не засидится!
За ней закрывается дверь, и в смотровой на секунду повисает тишина. Затем звучит дружный смех – усталый, но искренний, который сразу снимает всё напряжение и усталость прошедшей ночи. Она закончилась! Впереди у нас был короткий отдых и подготовка к следующей смене. Я смотрю на часы и понимаю, что давно мог пойти домой. Но в условиях кадрового голода не имею права оставлять коллег. «Вот еще немного поработаю, и потом уже поеду, пусть Валера трудится», – думаю.
Утро встречает нас не ярким солнцем, а мелким, непрекращающимся моросящим дождём, который окутывает Санкт-Петербург серой влажной пеленой, придавая этому дню привычное хмурое настроение. Наше отделение (я никак не привыкну называть его «моим») неотложной помощи сразу же начинает наполняться новыми пациентами, каждый из которых приносит с собой свою историю, тревогу и надежду на помощь. Медперсонал готовится к новой волне вызовов, понимая, что сегодняшний день не будет спокойным.
Первым из очереди в фойе поднимается и заходит внутрь парень около тридцати лет. Он драматично прижимает руку к груди и с самого порога громко заявляет:
– Доктор, кажется, сердце… умираю.
Звягинцев, сохраняя невозмутимость, жестом приглашает молодого человека сесть на кушетку. Бригада быстро и чётко приступает к обследованию: снимают электрокардиограмму, которая показывает идеальную синусоиду без малейших отклонений. Давление и пульс находятся в норме, – сердце у парня, как у космонавта: готово к любым испытаниям. Пётр Андреевич внимательно осматривает пациента, прощупывая грудную клетку, и спрашивает:
– Где конкретно болит?
Пациент указывает на левый бок. Под рубашкой на рёбрах выделяется крупный синяк размером с ладонь.
– Откуда это?
Больной слегка краснеет и смущается, рассказывая:
– Да… шкаф собирал дома, полка упала на бок, – тихо признаётся он и понижает голос, добавляя: – Жене сказал, что чуть ли не инфаркт, чтобы пожалела.
Звягинцев кивает и выписывает мазь от ушибов. Вижу, как Пётр Андреевич злится. Нашёл, с чем прийти и отвлекает от более серьёзных случаев! Но я понимаю другое: этот пациент не симулянт и не издевается. У него проблемы другие, психологические. Внутри взрослого мужчины живёт маленький мальчик, который просто хочет внимания и поддержки. «Как это называется? – пытаюсь вспомнить термин, а на ум приходит самое простое объяснение – синдром недоласканности».
Едва этот пациент уходит, как на его месте появляется следующий – молодому человеку около двадцати девяти лет, он выглядит бледным и обеспокоенным.
– Доктор, у меня сердце, кажется, всё… конец, – тяжело выдыхает он, сжимая грудь.
Ольга Великанова, сменившая Петра Андреевича, смотрит на меня в поисках моральной поддержки. «Еще один липовый сердечник», – читаю в её глазах. Бригада снова делает ЭКГ и… видит нормальные показатели. Ольга спрашивает с усталостью в голосе:
– Когда началось?
– После того, как кофе с булочкой съел… и что-то в горле застряло, – отвечает молодой человек, покраснев от смущения.
Оказывается, это простая изжога. Сидя на кушетке, он тихо произносит:
– А мама сказала, если в груди колет – сразу в больницу, чтоб не умер.
Медсестра Берёзка едва сдерживает улыбку. Я же думаю о том, что такие взрослые дети, напуганные мамиными наставлениями, к сожалению, приходят к нам довольно часто. Их «коллеги» – любители находить у себя болезни, начитавшись «экспертов» в интернете.
Но смех быстро сменяется тревогой. В длинном коридоре отделения, где в воздухе сочетаются запахи антисептиков и сырости от мокрых курток пациентов, появляется каталка. На ней осторожно лежит девочка примерно восьми лет, крепко вцепившаяся в палец своей мамы, которая идёт рядом, склонившись над ней. Рядом шагает отец с глазами, полными испуга и растерянности.
– Доктор, помогите нам... – тихо говорит мать, голос дрожит от волнения.
Фельдшер «Скорой помощи», передавая ребёнка нашему медперсоналу, тихо и быстро сообщает: падение с турника, резкая боль в паху, ребёнок не может опереться на ногу, стопа вывернута наружу. Ногу обездвижили шинной повязкой, обезболивающее уже введено.
Я киваю и обращаюсь к матери, стараясь сохранять спокойствие:
– Что прошло до падения? Были ли слабость, температура?
– Ничего такого, – отвечает она серьёзно. – Просто сорвалась с турника. Муж хотел её быстро донести до машины...
– Хорошо, что не донесли, – перебиваю его, – шины снимать нельзя, ногу трогать тоже. Дышим глубоко, всё будет хорошо.
Осмотр подтверждает мои худшие подозрения. Боль локализована сбоку бедра, попытка поднять пятку вызывает слёзы на глазах у девочки. Кожа оказывается тёплой на ощупь, пульс на стопе прощупывается, что вселяет некоторую надежду. В голове мгновенно щёлкает мысль: «Шейка бедра. По симптомам похоже на перелом».
– Срочно рентген тазобедренного сустава в двух проекциях, – даю указание. – Аккуратно перекладываем, как бревно, без лишних движений. А вы, – обращаюсь к родителям, – держите её за руку. Для неё сейчас это важнее всего.
Отец девочки делает шаг назад от её ноги, – боится причинить ещё большую боль. Я набираю номер рентген-кабинета:
– У нас ребёнок, иммобилизован. Готовьтесь строго к аккуратной перекладке.
День только начинается, а мы уже переживаем целую гамму эмоций: от спокойной иронии до настоящей тревоги и страха за маленькую жизнь. И понятно, что это только начало очередной смены в отделении, где каждая минута наполнена неопределённостью и необходимостью быстрого принятия решений.
– На счёт три, – говорю коллегам, – переносим её как… деревянную лодку.
Поднимем девочку максимально аккуратно, избегая резких движений. Она шипит, крепко сжимая мамин палец, и спустя мгновение отпускает, доверяясь нам.
Некоторое время спустя, когда на мониторе появляются изображения, я сразу вызываю травматолога. Мы молчим полминуты, всматриваемся в рентгеновские снимки, оценивая каждый изгиб и линию.
– Видите эту тонкую линию возле головки? – говорит травматолог. – Медиальный перелом шейки бедра.
Пальцы матери побелели от напряжения.
– Это очень плохо? – задаёт она вопрос дрожащим голосом.
– Это серьёзно, – объясняю я. – Главное – не терять ни минуты.
Поясняю просто, чтобы мамины мысли не затмила паника: шейка – это как шея у головы кости. Если нарушается кровоснабжение, начинаются осложнения. Наш план действий – обезболивание, принятие решения о репозиции и фиксации перелома. Говорю родителям, чтобы даже не вздумали кормить и поить ребёнка перед операцией.
В этот момент отец, стоящий в дверях, осторожно предлагает:
– Может, завтра обойдёмся платной клиникой?
Смотрю на него спокойно, твёрдо.
– Завтра – это уже потерянное время. А время – критично для состояния головки. Мы сделаем всё прямо сейчас.
Мать соглашается. Я принимаю дальнейшие меры. Звоню в операционную:
– У нас ребёнок с медиальным переломом шейки бедра, иммобилизован, состояние гемодинамически стабильно, законный представитель рядом. Готовьте помещение.
Пока девочку готовят к переводу в операционную, в фойе вваливается шумная компания. В центре – женщина лет сорока пяти, с растрепанными волосами и вызывающе ярким макияжем. Она громко стонет, опираясь на двух подруг, которые наперебой рассказывают историю её страданий.
– Доктор, у нее сердце прихватило! Прямо на танцполе! Мы на ретро-дискотеке были, так зажигали под Modern Talking, и тут она – бац! – и за грудь схватилась.
Я, давно привыкший к подобным театральным представлениям, спокойно прошу уложить пациентку на кушетку. ЭКГ, как и в предыдущих «сердечных» случаях, не показывает ничего криминального.
– Давление сто тридцать на восемьдесят, пульс девяносто. Всё в пределах нормы для вашего возраста и ситуации, – констатирую, пока Сауле снимает с пьяного тела электроды.
– Как в норме? – возмущается пациентка, мгновенно садясь. – У меня тут всё колет, дышать нечем! Может, у меня предынфарктное состояние!
Внимательно осматриваю её, задаю несколько наводящих вопросов о характере боли, ее связи с дыханием и положением тела.
– Боль усиливается при глубоком вдохе? А если наклониться?
– Да! – с готовностью подтверждает женщина.
– Межреберная невралгия, – выношу вердикт. – Скорее всего, на фоне резкого движения. Ничего страшного, но неприятно. Вот вам рецепт на противовоспалительное, и пару дней постарайтесь прожить без танцев и без алкоголя.
– Да как же…
– Потому что в противном случае анестезия действовать не будет.
Подруги разочарованно переглядываются. Драмы не получилось. Женщина, все еще картинно охая, принимает рецепт и, поддерживаемая своей свитой, удаляется, оставляя за собой шлейф резких духов и перегара.
– Цирк уехал, а клоуны остались, – тихо бурчит себе под нос Сауле, протирая кушетку.
Я невольно улыбаюсь. Работа в неотложке – это постоянная смена декораций и жанров. Вот только что ты решал судьбу маленькой девочки, а через минуту уже успокаиваешь королеву дискотеки с защемленным нервом. Этот калейдоскоп лиц и судеб не дает зачерстветь, но и выматывает до предела.