Часть 9. Глава 119
Ночь в отделении неотложной помощи клиники имени Земского идёт своим обычным, беспокойным ходом. Такие ночи здесь – норма, почти ритуал, где каждый знает свою роль. Я сижу в своём новом, ещё не до конца обжитом кабинете, из которого недавно на пятый этаж, став нашим новым главврачом, перебралась доктор Печерская, и просматриваю сводку за день: поступившие, выписанные, осложнения. Сухие цифры, за которыми стоят человеческие судьбы. Слушаю, как по внутренней связи время от времени проходят короткие, деловитые доклады. Работа идёт ровно, без сбоев и истерик, и это уже неплохо, это признак мастерства команды.
С недавних пор я – заведующий отделением. Должность, которая всё ещё кажется мне чужим, слишком строгим костюмом. Привыкаю к новому ритму, где клиническая работа тесно переплелась с административной. Бумаги, отчёты, приказы – всё это важно, понимаю умом, но главное остаётся там, за тонкой стеной моего кабинета, где работают медработники, где кипит настоящая жизнь. Поэтому дверь почти никогда не закрываю. Хочу слышать, как живёт и дышит отделение: торопливые шаги медсестёр, резкие сигналы вызовов, быстрые, обрывочные разговоры, смех и тихий плач, голоса и шум. Этот звуковой фон держит меня в тонусе, не даёт утонуть в рутине.
Сегодня дежурит бригада Петра Андреевича Звягинцева. Опытный хирург, человек-скала, надёжный, без лишних, ненужных в нашей работе эмоций. Он работает чётко, без показной спешки, его движения выверены годами практики. Светлана Берёзка – медсестра, быстрая и требовательная, её острый взгляд замечает всё. Она умеет держать в узде и расшалившихся больных (в первый же день огромному буянившему мужику ловко сделала укол), и находить добрые слова утешения. Сауле Мусина – её полная противоположность: тише воды, мягче шёлка, но под её заботливыми руками самые беспокойные пациенты быстро успокаиваются, словно дети.
И это лишь те, кто сегодня работает, а вообще Элли молодец, создала отличный механизм! Вместе эти люди создают то самое нужное равновесие, идеальный баланс строгости и сочувствия. Дополняет команду доктор Ольга Великанова – младший врач, но уже зарекомендовавшая себя как въедливая, аккуратная и обладающая молниеносной реакцией. За такими, как она, приятно наблюдать: они знают, что делают, притом без лишних слов и суеты. Тем удивительнее, что у нее папа – олигарх и даже, ходили слухи, хотел ей собственную клинику купить. Выбрала наше отделение. Чудо!
Ближе к полуночи по рации проходит короткое, почти будничное сообщение:
– «Скорая» в пути, мужчина, ориентировочно тридцать-тридцать пять лет, травма лица, алкогольное опьянение, вероятно, драка. Приём через пять минут.
Я автоматически смотрю на часы. Ситуация до боли стандартная для субботней ночи. Выхожу из кабинета и прохожу к регистратуре, но не для того, чтобы вмешаться, а просто посмотреть, убедиться, что всё под контролем. Или помочь, если понадобится. Элли никогда этим не гнушалась, будучи заведующей. Я буду следовать традиции.
Через несколько минут двери с шумом распахиваются. На каталке – мужчина крупного телосложения, с лицом, превратившимся в кровавую маску. Санитары едва удерживают его на ногах, он пытается то ли встать, то ли сползти на пол. Кровь на воротнике, рубашка порвана, в воздухе висит тяжёлый запах алкоголя. Ничего необычного, но состояние, безусловно, требует немедленного внимания.
– Только не звоните маме! – срывается он, едва его усаживают на кушетку. Голос сиплый, глухой, будто он сам не верит в то, что говорит. Потом повторяет уже тише, почти умоляюще: – Слышите? Никакой мамы. Я сам!
Доктор Звягинцев, как всегда, не реагирует на эмоциональные всплески. Он с привычным спокойствием надевает перчатки, осматривает пациента, оценивая масштаб повреждений.
– Сначала разберёмся с лицом, – спокойно и твёрдо говорит. – Потом будем решать, кому и куда звонить. Света, готовь перевязочную. Сауле, стандартный набор для ПХО.
Пациента переводят. Он сопротивляется, бормочет ругательства, пытается подняться. Берёзка коротко и властно бросает:
– Сиди. Иначе будет хуже для тебя же.
В перевязочной, куда я отправляюсь следом, работают слаженно, как единый механизм. Звягинцев обрабатывает рану, оценивает глубину порезов. Сауле мягко, но крепко держит голову, Светлана подаёт инструменты, предугадывая каждое движение хирурга. Мужчина снова дёргается, его тело напрягается.
– Руки убрали! – рычит он, пытаясь оттолкнуть Звягинцева.
– Сауле, крепче, – так же спокойно, не повышая голоса, повторяет Пётр Андреевич.
Медсестра более уверенно фиксирует голову пациента, но делает это аккуратно. Тот пытается вырваться ещё раз, однако, встретив мягкое, но непреклонное сопротивление, сдаётся. Первый шов ложится ровно, и тёмная струйка алой жидкости останавливается.
– Лучше умру, чем она узнает, – шепчет пострадавший сквозь стиснутые зубы. Голос меняется: в нём уже нет угроз, только бездонная усталость и животный страх.
Я наблюдаю из-за приоткрытой двери. Реакция Звягинцева остаётся неизменно ровной – ни тени жалости, ни капли раздражения. Он просто делает свою работу. Но в короткой паузе между швами поднимает глаза и просто смотрит на пациента. Долго, внимательно. Без слов.
В этот момент в перевязочную заходит Ольга Великанова.
– Нам нужен паспорт и контактные данные родственников, – говорит своим ровным, спокойным голосом. – Это стандартная процедура, вы должны понимать.
– Нет у меня никого, – отвечает пациент, упрямо отворачиваясь к стене.
Светлана, не говоря ни слова, находит в кармане его куртки телефон. В списке контактов «Мама» стоит на первом месте. Великанова показывает экран Звягинцеву, тот бросает короткий, вопросительный взгляд в мою сторону. Я понимаю: решение теперь за мной.
– Позвонить нужно, – говорю тихо, но так, чтобы слышали все. – Это наша обязанность. Сообщить, что вы живы и находитесь здесь.
Ольга молча кивает и выходит из перевязочной, сопровождаемая ненавистным взглядом пациента. Я возвращаюсь к себе в кабинет, чтобы снова начать возиться с документами. На часах половина первого. Рабочая ночь продолжается. Всё идёт по заведённому порядку. Спустя примерно час к привычному гулу отделения за дверью примешивается звук шагов в коридоре. Судя по шуршанию, кто-то в бахилах, значит, не из медперсонала. К тому же движения у человека нерешительное, осторожные, почти крадущиеся.
Раздаётся стук, я поднимаю голову от бумаг и вижу в проёме женщину лет пятидесяти, может, чуть больше. Простая, из тех, кого не замечаешь в толпе, в старом, видавшем виды плаще, из-под которого нелепо выглядывает край домашнего халата в мелкий цветочек. Волосы растрёпаны, выбились из небрежного пучка, а глаза усталые, обведённые тёмными кругами хронического недосыпа. Весь её облик говорил о жизни, которая давно перестала приносить радость и держится на плаву лишь силой привычки.
– Здравствуйте, – произносит она.
– Борис Денисович, – дверь раскрывается шире, за ней администратор Дина Хворова. – Это мать того мужчины, с ранением головы.
Молча киваю и выхожу, здороваюсь. Потом веду женщину в третью смотровую. Она ничего больше не говорит, – привыкла, видимо, к подобным вещам, и мне ее искренне жаль, – просто идёт туда, где на кушетке в углу расположился её сын – теперь уже обработанный, зашитый, с громоздкой повязкой через пол-лица. Он сидит, ссутулившись, вперив в стену пустой, отрешённый взгляд. Сколько я таких видел за годы работы – десятки, если не сотни. Молодые, дерзкие, уверенные в своей неуязвимости, а потом вот так – сломленные и растерянные. Но эта сцена каждый раз разыгрывается так, словно вижу её впервые.
Женщина останавливается на пороге смотровой, на секунду замирает, просто смотрит на него. В её взгляде нет ни упрёка, ни гнева. Ни одного из тех вопросов, что, казалось бы, должны были сорваться с языка: «Зачем?», «Сынок, как ты мог?», «Что с тобой случилось?». Она молча подходит ближе, ставит на пол старую хозяйственную сумку и присаживается на самый краешек кушетки. Затем осторожно берёт его руку – большую, грубую, с разбитыми костяшками, испачканную зелёнкой – в свои обе ладони.
Мужчина реагирует не сразу. Сидит неподвижно, будто не верит, что это она, и тепло материнских рук реально. Потом его напряжённые плечи медленно опускаются, подбородок начинает дрожать. Разбитые, распухшие губы шевелятся, пытаясь что-то произнести, но не издают ни звука. И вдруг вся его напускная бравада рушится. Он сникает, утыкается лицом ей в плечо и тихо, беззвучно плачет. Так плачут дети – горько и безнадёжно.
Она по-прежнему не говорит ни слова. Только гладит его по жёстким, взъерошенным волосам тем самым жестом, каким, наверное, успокаивала его в далёком детстве. В этом простом движении слилось всё: бесконечная усталость, привычка к боли, горькое смирение и что-то ещё, самое важное – простое, всеобъемлющее человеческое прощение.
Я наблюдаю за ними со стороны, стараясь не выдать своего присутствия. Таких сцен не описывают в медицинских отчётах и не заносят в историю болезни. Для протокола просто фиксирую про себя: состояние пациента стабильно, конфликт, приведший к травме, исчерпан. А всё остальное, невидимое и непроизносимое, останется между ними. Это их тихая, личная история посреди казённых стен клиники.
***
Под утро, когда ночная суета отделения неотложной помощи немного улеглась, а резкие звонки и вой сирен у входной группы стали редкостью, по рации проходит короткое сообщение: «Скорая» привезла нового пациента. Мужчина, 34 года, выглядит аккуратно, даже элегантно, если не считать странного, почти неестественного блеска в глазах – настороженного, испуганного, как у загнанного зверя.
– Не могу дышать, срочно спасайте! – выкрикивает он с порога, самостоятельно заходя фойе судорожно хватаясь за грудь. Отмечаю, что у него частое и поверхностное дыхание.
Дежурная бригада реагирует мгновенно. Ольга Великанова достаёт стетоскоп, слушает, собирая анамнез. По её сосредоточенному лицу видно, что она мысленно проводит быструю дифференциальную диагностику, исключая самые опасные состояния: тромбоэмболию, спонтанный пневмоторакс, сердечный приступ. Светлана Берёзка, не дожидаясь указаний, подкатывает стойку с дефибриллятором и проверяет шприцы с адреналином – стандартный протокол при подозрении на анафилактический шок или тяжёлый приступ астмы.
– Что именно произошло? Аллергия? Укус насекомого? Новая пища? – быстро, но чётко уточняет Ольга, стараясь одновременно прослушать лёгкие пациента.
Но тот неожиданно хватает её за рукав. Понизив голос до тревожного, срывающегося шёпота, говорит:
– Доктор, у меня внутри… жужжит!
Все на мгновение замирают и переглядываются. Удивлённо поднимаю брови. Первая мысль: «Психический, что ли?» «Жужжит» – термин нестандартный, но паника в глазах пациента абсолютно реальна. Это может быть соматическим проявлением острой тревоги, когда внутреннее напряжение трансформируется в причудливые телесные ощущения. Или, может, он под веществами?
– Что именно жужжит? И где вы это ощущаете? – спрашивает Великанова, сохраняя профессионально спокойный, ровный тон, не прерывая стандартного осмотра.
– Везде! – мужчина обводит руками свой торс. – И ещё… оно там шевелится!
Я наблюдаю со стороны, сверяясь с показателями на мониторе. Лёгкие чистые, хрипов нет. Сердце бьётся учащённо, но ритмично. Дыхание регулярное. Ни внешних признаков удушья, ни отёка Квинке, ни характерной сыпи. Внешне все жизненные показатели в норме. Но пациент продолжает хвататься за живот, его взгляд растерянно блуждает смотровой, куда его привезли, как-то странно елозит.
– Вот здесь! – он тычет пальцем в нижнюю часть живота. – Прямо сейчас чувствую, как оно там ползает!
Светлана, слегка приподняв бровь, скептически хмыкнула:
– Может, это просто таракан забежал?
К всеобщему изумлению, мужчина с готовностью кивает.
– Да! Он там живёт! Или их там несколько!
На шум из ординаторской подходит доктор Звягинцев. Он смотрит на пациента с привычной степенью сдержанной осторожности, не спеша задаёт уточняющие вопросы: что ел, что пил, когда впервые заметил эти ощущения, как давно всё началось. Мужчина, сбиваясь и путаясь, рассказывает, что накануне вечером «слегка» перебрал с друзьями в бане.
«Чрезмерное употребление алкоголя действительно может провоцировать или усиливать тревожные расстройства и панические атаки», – отмечаю про себя. Но так ли оно на самом деле?
После обильного застолья, уже будучи сильно пьяным, пациент решил съесть несколько горстей арбузных косточек. И теперь он абсолютно, непоколебимо убеждён: в его животе проросла целая «плантация», а «пчёлы», каким-то образом проникшие внутрь, начали «опылять» будущий урожай. Отсюда, по его словам, и жужжание, и шевеление.
– Классический пример соматического бреда – ложного убеждения в наличии физического недуга или инородных объектов в теле, – тихо говорит мне стоящая рядом Великанова. – У него в физическом плане всё в пределах нормы, но совершенно ясно, что мужчина в состоянии острой паники, которая может имитировать симптомы опасных для жизни состояний.
– Оля, ты не на занятии, а я не твой преподаватель, – напоминаю ей с улыбкой.
– Простите, Борис Денисович, – спохватывается она.
– Лучше расскажи этому странному человеку, что с ним.
– Да, разумеется.
Доктор Великанова, сохраняя строго научный и успокаивающий тон, начинает терпеливо объяснять: это обычные ощущения перистальтики кишечника, активные движения пищи и газов могут восприниматься как «шевеление» или «жужжание». Она подробно, как на семинаре, рассказывает о том, как работает пищеварительная система, как кишечник реагирует на большое количество клетчатки, содержащейся в семечках, и мягко, но уверенно заверяет, что никакие «пчёлы» внутри него жить не могут. Максимум, что ждёт пациента – это ускоренное переваривание и, возможно, активный поход в туалет.
Пациент слушает, часто кивает, иногда перебивает уточняющими, но уже менее паническими вопросами. Команда терпеливо ждёт, ни на мгновение не теряя контроля над ситуацией. Вдруг всё-таки психический? Мало ли… Светлана демонстративно убирает в сторону стойку с дефибриллятором, Звягинцев ободряюще кивает – невербальные сигналы, говорящие о том, что угрозы жизни нет. Потом он назначает пациенту промывание желудка, чтобы снять интоксикацию и успокоить, Берёзка вводит лёгкое слабительное и спазмолитик, тщательно фиксирует все процедуры в медицинской документации.
Через час мужчина выходит из процедурной. На лице – сплошное умиротворение.
– Доктор, вы просто волшебница! – торжественно произносит он, обращаясь к Ольге. – Урожай собран, пчёлы улетели. Огромное вам спасибо!
Он искренне благодарит всех, кто был рядом, пожимает руки. На лицах уставшей команды появляются лёгкие улыбки. Мужчина гордо расправляет плечи и уходит, оставляя после себя атмосферу лёгкого недоумения и едва сдерживаемого смеха.
Я возвращаюсь к молчаливому наблюдению за отделением. Ночь почти закончена, но наша работа продолжается, как и всегда, в своём собственном, беспокойном ритме.