Часть 9. Глава 117
Тишины здесь не было. Она осталась там, в прошлой, почти забытой жизни, где звуки имели свое обычное, мирное предназначение: шум дождя за окном, звонкий смех ребенка, гул городского транспорта, отдаленные голоса соседей или бубнёж телевизора с бесконечным сериалом. Здесь же, на этой выжженной, перепаханной металлом земле, царила непрекращающаяся, как бешеная река, какофония, где едва ли не каждый звук воспринимался предвестником смерти, и каждый короткий посвист мог означать конец.
Воздух был густым и тяжелым, пах гарью, порохом и сырой, перепаханной, но не плугами тракторов, землёй. Он дрожал от близких и далеких разрывов, от сухого, яростного треска автоматных и пулемётных очередей, от мерного, ухающего кашля минометов, от ударов боевых дронов, и Вале порой казалось, что она больше никогда не сможет дышать спокойно, открыто стоя где-нибудь на высоком берегу Волги, подставив лицо солнцу и ветру.
Новый приказ пришел по рации, когда короткие, серые сумерки начали сгущаться над руинами села, в котором разместился эвакуационный взвод, превращая разбитые дома в уродливые, беззубые силуэты, напоминающие остатки постапокалиптического мира, оставленные высшей силой и забытые людьми. Голос Дока в динамике был, как всегда ровным, почти безразличным, словно он сообщал о прогнозе погоды на предстоящие выходные:
– Экипаж Деда, готовность номер один. В квадрате девять-четыре, уцелевшая двухэтажка у церкви, наши попали под плотный огонь. Есть «трехсотые». Плюс, по докладу, в том же районе гражданские. Выдвигаемся немедленно.
Валентина, услышав это, почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, холодный узел, который тянулся до самых ног, до самой груди, сдавливая сердце. Гражданские… Это слово здесь, на передовой, звучало чуждо, дико, неестественно. Оно принадлежало другому миру – мирному, где были дома с тёплыми батареями центрального отопления и гудящими в кочегарках котлами, семьями, детскими садиками, где можно было слышать радостный ребячий смех. Там свист пуль и осколков если и звучали, то лишь из динамиков, когда кто-то смотрел кино про Великую Отечественную.
Здесь всё было иначе. Черное или белое. Люди свои и чужие, спасительные укрытия и цели для уничтожения, жизнь и смерть, – всё переплетено в клубок, который ни расплести, ни перерубить, а только… Кто его знает? Мысль о том, что в этом аду могут находиться беззащитные люди, а вместе с ними и, возможно, дети, обожгла Валю каким-то новым, еще не изведанным страхом, острым и личным, как жгучий металл на коже, более болезненным, чем опасение за собственную жизнь. Она как представила, что ее сынок мог оказаться в подобных обстоятельствах, всю передёрнуло: «Нельзя думать от таком!»
Дед уже был за рулем «таблетки». Его морщинистое, непроницаемое лицо было устремлено вперёд, на дорогу. Он не произнёс ни слова, лишь коротко кивнул, когда Валя и Костя-Студент запрыгнули в грузовой отсек, сперва положив туда укладки и личное оружие с боеприпасом. Дверь захлопнулась с металлическим звоном, отрезав их от внешнего мира, погрузив в тесный, пропахший медикаментами полумрак, где свет фонаря дрожал и отбрасывал длинные, косые тени. Машина рванула с места, и снова начался этот безумный, вытряхивающий душу танец на ухабах и воронках, где каждый рывок изношенного движка мог стать последним.
Вместе с ними поехал Док, – на правах старшего занял место на переднем сиденье. Валя, посмотрев на него сбоку, заметила, что взгляд командира был устремлен в одну точку, в пустоту, словно сквозь неё он видел нечто такое, что было недоступно остальным членам бригады. Казалось, капитан весь ушел в себя, в свои мысли, в непрекращающийся внутренний диалог. Медсестра подумала, что Док, наверное, вспоминает свою семью. По крайней мере, дня не проходило, чтобы сама не обращалась к памяти, выискивая в ней самые приятные, обязательно связанные с любимым сынишкой моменты.
– Док, что по гражданским известно? – спросила Валя, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя каждый его оттенок предательски выдавал тревогу.
– Почти ничего, – не поворачивая головы, ровным голосом ответил капитан. – Разведка доложила, что в подвале одного из домов могут быть люди. Кто-то из местных, кто не успел или не захотел эвакуироваться. Штурмовая группа наткнулась на них, когда зачищала сектор. Сейчас там бой, наши парни держат оборону, но подойти к дому вплотную сложно. Работают снайперы и АГС.
Он говорил об этом так же буднично, как агроном рассуждал бы о сорняках на поле, о методах применения удобрений в зависимости от времени года и сортов растений… Парфёновой стало неприятно. Эта будничность капитана… Она означала, что смерть и страдания здесь стали обыденной, ежедневной работой, рутиной, как утренний чай или запах свежеиспеченного хлеба, только вместо хлеба – кровь и дым. «Наверное, он совсем душой очерствел, – подумала Валя. – Только бы со мной этого не случилось, иначе…»
Додумать она не успела: бросила взгляд в лобовое стекло, и сразу пересохло во рту, а рука инстинктивно крепче вцепилась в приваренную дополнительную ручку: их «таблетке» предстояло промчаться метров сто по открытому, простреливаемому пространству, и они могли запросто стать для членов медбригады дорогой в вечность.
Чтобы отвлечься и не думать, чем этот спринт может для них закончиться, медсестра уже в который раз за этот бесконечный день мысленно пробежалась по содержимому своего подсумка: жгуты, турникеты, гемостатики, обезболивающее. Руки, хотя со дня прибытия Парфёновой на передовую прошло совсем немного времени, уже словно сами помнили, где что лежит, и тело приучилось действовать по заранее выученному плану.
Дед, прочистив горло от досады, втопил педаль газа в пол. «Таблетка» пронеслась сто метров, а когда оказалась в кустах, за которыми виднелись первые руины села, он плавно нажал на тормоз. Машина остановилась, качнувшись. Дед заглушил мотор.
– Приехали, – глухо донеслось из кабины. – Дальше – Бог нам в помощь.
– А ты? – спросила Валя.
– Буду вас ждать, – сообщил водитель.
Костя рывком распахнул заднюю дверь. В машину ворвался оглушающий рев боя. Он был здесь, шёл совсем рядом, – живой, дышащий огнем и металлом. Свист пуль стал отчетливее, злее. Где-то совсем близко, с отвратительным чавкающим звуком, рвались мины.
Медики выскочили из машины, пригибаясь, и тут же вжались в почерневшую от времени деревянную стену какого-то сарая. Воздух был густым от пыли и гари. К ним тут же подбежал, чуть пригибая голову, штурмовик. Немного заикаясь, спросил:
– М-медицина? В-вовремя! За м-мной!
Все четверо поспешили за ним. Боец пропетлял, словно заяц, среди обломков, и привёл медиков к нужному месту. Там лежали двое «трёхсотых». Один, лет тридцати, сидел, прислонившись к кирпичной стене, и баюкал окровавленную руку. Его лицо было бледным, но он, заметив людей с красными крестами на шевронах, попытался улыбаться. Проговорил:
– Наконец-то…
Второй лежал на импровизированных носилках из куска брезента, приделанного к двум жердям проволокой. Его вид заставил сердце Вали сжаться. Солдат находился без сознания, живот наспех перетянут пропитанной кровью тряпкой.
Док и Студент тут же склонились над «тяжёлым». Валя, как и было приказано, подбежала к парню с раненым плечом.
– Как ты, боец? – спросила она, разрезая рукав.
– Нормально, сестрёнка, жить буду, – через силу выдавил он. – Там… там в доме ещё наши. И гражданские… Женщина с детьми.
Осколок, вонзившийся в тело солдата, к счастью, только пробил кожный покров и застрял в мышце, не добравшись до кости. Парфёнова подумала, что могла бы вытащить его прямо здесь, благо опыт работы с хирургическими инструментами имелся, да и они пусть и в сокращённом варианте, тоже. Но решила всё-таки этого не делать: слишком много грязи вокруг, а инфекция порой творит страшные вещи.
Валя быстро обработала рану, наложила давящую повязку. Дед, молчаливый и сосредоточенный, уже был рядом, помогая поднять раненого.
– Как же, оставишь вас тут одних, как дети, ничего без меня не можете, – проворчал, когда подошёл.
– В машину его, живо! – крикнул Док, не отрываясь от своей работы. – Мы сейчас!
Парфёнова вдвоем с Дедом почти дотащили парня до «таблетки». Хоть и неглубокая была рана, но крови боец потерял много, пока сюда добирался, ослаб. Когда до машины оставалось шагов двадцать, земля содрогнулась от близкого разрыва. Огненная волна швырнула всех троих на землю. Валентину оглушило, в ушах зазвенело. Она полежала на земле, распластавшись, несколько секунд, приходя в себя. Подняла голову. Машина была цела, но вся покрыта свежими царапинами от осколков.
– Не бита, не крашена, без пробега по России, – пошутил раненый, глядя на «таблетку».
– Петросян нашёлся мне тут, – помог ему подняться Дед. – Валя, дуй к нашим, я этого сатирика усажу.
Вернувшись к сараю короткими перебежками, Парфёнова увидела, что Док и Студент уже грузят второго раненого на носилки.
– Валя, с нами! – крикнул Док. – Уходим! Быстро!
– Они с-сюда п-прут! – закричал лежащий неподалёку встречавший их боец и принялся куда-то сосредоточенно стрелять из автомата.
И они побежали. Эти полсотни метров под огнем показались Парфёновой самым длинным путем в жизни. Она бежала, согнувшись в три погибели, не разбирая дороги, слыша только свист пуль над головой и собственное колотящееся сердце. Они хотели поначалу вернуться к «таблетке», но прямо перед их ногами землю прочертили несколько пулемётных очередей: били прицельно, только стрелку опыта не хватало.
– Туда! – крикнул Док, резко поворачивая.
Они побежали вдоль улицы и буквально ввалились в подъезд двухэтажного дома, вернее, в то, что от него осталось. Внутри, в полумраке, пахло пылью. Несколько бойцов вели огонь из окон, короткими, злыми очередями, не давая противнику приблизиться. Редко били из подствольников, из чего Валя сделала скорый вывод: с боеприпасами у них не очень густо.
– Где гражданские? – спросил Док у командира группы, лейтенанта с осунувшимся, черным от копоти лицом.
– В подвале, товарищ капитан. Там женщина и две девочки. Мы их случайно обнаружили, когда позицию занимали. Они там уже несколько дней сидят, боятся выходить.
Вход вниз был осложнялся обломками кирпича и мебели. Протиснуться туда еще можно было, но вот вынести кого-то – никак. Док попросил лейтенанта подсобить. Пока бойцы разбирали завал, Студент быстро осмотрел еще одного раненого, лежавшего в углу. Контузия, но сознание ясное.
Наконец, лаз был расчищен. Док посветил фонариком в тёмный, сырой проем.
– Есть кто живой? Мы свои! Медики!
В ответ – тишина. Только откуда-то из глубины доносился тихий, жалобный плач.
– Я пойду, – сказала Валя, снимая с плеча автомат, чтобы не мешал.
– Осторожнее там, – бросил Док.
Медсестра спустилась по щербатым, скользким ступеням. В нос ударил тяжелый, спертый запах плесени и нечистот. В углу, на куче тряпья, сидела женщина. Она обнимала двух маленьких девочек. На вид ей было лет тридцать, но выглядела намного старше. Когда Валя приблизилась, незнакомка прищурилась от света фонаря. Ее дочки (Парфёновой так подумалось), одна лет семи, другая совсем кроха, годика четыре, прижались к матери и тихо плакали.
– Не бойтесь, – как можно мягче сказала Валя, присаживаясь на корточки. – Мы пришли помочь. Мы вас вывезем отсюда.
Женщина молчала, только сильнее сжимая детей.
– Как вас зовут? – спросила Парфёнова.
– Ольга Коноваленко, – еле слышно прошептала женщина. – А это Настя и Катюша. Доченьки мои.
– Оля, нам нужно идти. Прямо сейчас. Наверху опасно.
– Тётя, мы боимся, – прошептала старшая девочка, Настя. – Там стреляют.
– Я знаю, милая. Но здесь оставаться нельзя. Мы вас защитим.
Валентина понимала, что уговоры могут занять драгоценное время. Она сняла с себя шлем.
– Смотрите, я такая же, как вы. Не солдат, медсестра. У меня у самой дома сынок остался. Я вас не обману.
Она протянула руку младшей, Катюше. Девочка испуганно отпрянула, но потом, помедлив, коснулась пальцев Вали своей крошечной, холодной ладошкой.
– Пойдем, Катюша. Я тебя на ручки возьму.
Она осторожно взяла девочку. Та была легкой, как пушинка, и крепко сжимала в пальцах пыльного игрушечного зайца с глазами-бусинами. Женщина, видя это, медленно, словно не веря, начала подниматься. Следом за Парфёновой вниз спустился Студент, чтобы помочь ей и старшей девочке.