Часть 9. Глава 116
Я хотя и достаточно лет проработала заведующей отделением неотложной помощи клиники имени Земского, но в качестве главного врача, и скрывать это было бы глупо, – зелёный новичок. Кабинет на пятом этаже, с окнами, выходящими на сквер, всё ещё кажется чужим, слишком тихим и стерильным. Здесь пахнет не лекарствами и отчаянием, к которым я привыкла, еще когда начинала на «Скорой помощи», а дорогим парфюмом и полиролью для мебели.
Переход в это кресло был стремительным, почти головокружительным, и я до сих пор ощущаю себя самозванкой, играющей несвойственную роль. Это чувство усилилось многократно из-за того, что реформы в моём бывшем отделении, руководить которым я с легким сердцем назначила опытнейшего хирурга, прошедшего боевые действия в Сирии, доктора Бориса Володарского, выйдут мне боком.
На бумаге всё казалось гладко, логично и даже изящно. Мы с Борисом два дня корпели над схемами, графиками и штатными расписаниями, пытаясь оптимизировать потоки пациентов, сократить время ожидания, повысить эффективность каждого сотрудника. Мы были полны энтузиазма, уверенные, что творим благо. Да «забыли про овраги», как всегда. Не прошло и недели после запуска нашей выстраданной реформы, как мне прилетело по шапке из комитета по здравоохранению. У них свои трудности: после бегства Клизмы никак не могут назначить первого заместителя главы своей структуры, но меня это, слава Богу, не касается. Убралась Мария Викторовна подальше, да и хорошо.
Другое важно: звонок оттуда застал меня врасплох, вырвал из иллюзии полной самостоятельности и больно щелкнул по носу. Прозвучало всё довольно тактично. Мол, кто это вас надоумил, дражайшая Эллина Родионовна, «реформы затевать без согласования с вышестоящим руководством?» – ядовито-вежливый голос в трубке до сих пор звучит в ушах. «Даже министр здравоохранения страны обязан согласовывать подобные инициативы перед правительством, а вы у нас кто? Хозяйка частной клиники?»
Каждое слово было уколом, напоминанием о моем новом статусе и границах моих полномочий. Слушать было неприятно, унизительно. Хотелось бросить трубку, но я сдержалась, пробормотав в ответ, что всё исправлю, что это было досадное недоразумение. Пришлось согласиться с говорящим (еще один заместитель, но не серый кардинал, каким была Краскова).
Ответив, спускаюсь вниз. Могу, конечно, Володарского и к себе вызвать вместе с доктором Лебедевым, который теперь его заместитель. Матильда Яновна Туггут, которая теперь стала моим новым заместителем (прежний, занимавший эту должность при главвраче Вежновце, ушёл в другое место, не захотев становиться моим подчинённым) лично убедила, что Валерий Лебедев, несмотря на всё то, что вытворял еще пару лет назад, теперь изменился, достоин этой должности и справится.
Но вызывать их в свой кабинет – значит подчеркивать иерархию, дистанцию, которая и так выросла между нами. Поэтому я иду к ним сама. На самом деле причина другая. Просто хочу снова побывать в родных стенах, в той атмосфере, где всё решается здесь и сейчас, где нет времени на долгие согласования и визирование бумажек.
Пока еду в лифте, зеркальные стены отражают женщину в строгом докторском халате, но уже без привычного стетоскопа на шее. Я думаю о том, как бы усилить своё бывшее подразделение. Кадровый голод – вот наша ахиллесова пята. Борис Володарский пошёл на повышение, и да, он и теперь много работает, как и Валерий Лебедев, но, считай, их нагрузка как практикующих врачей снизилась, а значит, катастрофически нужны люди.
К тому же последние годы нас сильно потрепали объективные события: Маша Званцева пропала без вести, её муж Данила Береговой, отправившись на поиски супруги, оказался в норвежской тюрьме; хирург от Бога Соболев уехал на юг в зону боевых действий, а Рафаэля Креспо, нашего испанского красавца и большого умницу, вообще занесло в Африку. Каждый из них был незаменим, и теперь эти бреши зияют, как открытые раны.
Выхожу из лифта, и меня тут же окутывает знакомый гул отделения неотложной помощи. Смесь запахов антисептиков, кофе и тревоги. Иду к регистратуре и издалека слышу бодрый, командный голос (сказываются многие годы, проведённые на службе в милиции) администратора Фёдора Ивановича Достоевского. Он, по своей старой привычке, просвещает коллег, зачитывая свежие новости из интернета.
– Верховный суд Южно-Африканской Республики (ЮАР) принял первое решение в поддержку исполнения московского арбитража в пользу российской «дочки» компании «Гугл» по делу о банкротстве! Вот это правильно, так им! – добавляет он от себя с праведным гневом. – Ордер уже был опубликован и направлен 1 октября для исполнения шерифу, это у них вроде судебного пристава. Так-так... Ранее Арбитражный суд Москвы удовлетворил соответствующую просьбу конкурсного управляющего в рамках дела о банкротстве ООО «Гугл»! Речь идет о возврате десяти миллиардов рублей, которые они пытались вывести под видом дивидендов своей материнской компании… – он замедляется, с трудом читая английские буквы: – Google International LLC.
– Не понимаю я вас, Фёдор Иванович, – парирует медсестра Берёзка, чей звонкий голос сейчас звучит непривычно резко. – Чему вы радуетесь? Нам-то с вами что с этих миллиардов «Гугла».
Я останавливаюсь за углом, у входа в приемное отделение, не желая пока обнаруживать своего присутствия. Голос у Берёзки, молодой, звонкий, обычно журчащий, как весенний ручей, сейчас звучит на удивление жестко. Фёдор Иванович, наш эрудит-администратор, чья любовь к громкому чтению новостей стала местной легендой, кажется, опешил.
– Позволь, Светик, но это же вопрос государственной важности! – басовито возмущается он. – Это прецедент! Это же прорыв на юридическом фронте! Не всё им нас пинать своими санкциями, теперь и мы им жахнули!
– Ничего не поняла, – вздыхает медсестра, и Достоевский получает новый импульс:
– Ну слушай. B основе этого, казалось бы, далекого от наших бинтов и шприцов дела лежит фундаментальный вопрос справедливости и суверенитета. Ты пойми, Берёзка, дело ведь не в деньгах как таковых. Суть в том, что впервые в истории иностранный суд, да еще и в Южно-Африканской Республике, признал и обязался исполнить решение нашего, московского арбитражного суда. Это прецедент огромной важности! Верховный суд ЮАР постановил арестовать все активы американской компании «Гугл», находящиеся в их стране, в пользу российской компании. Это не просто финансовая операция, это прорыв на международном юридическом фронте, подтверждение того, что российские судебные решения имеют вес и силу за пределами наших границ.
– А дальше что? – заинтересовался, узнаю его по голосу, Пётр Андреевич Звягинцев.
– Вся эта история началась не на пустом месте. Еще в апреле 2024 года конкурсный управляющий российской «дочки» «Гугла» подал иск, оспаривая одну весьма сомнительную сделку. Речь идет о выплате дивидендов на сумму почти 10 миллиардов рублей материнской американской компании. Самое интересное, что этот платеж был совершен аккурат после того, как наш суд обязал «Гугл» разблокировать Ютуб-канал «Царьград-медиа» и начислил за неисполнение этого решения крупную неустойку. По сути, они попытались вывести активы и обнулить свои счета, чтобы не платить по счетам здесь, в России. Наш арбитражный суд признал эту сделку «вредоносной», направленной на причинение вреда кредиторам, и постановил вернуть деньги.
– Давно пора, – проворчала старшая медсестра Катя Скворцова. – Чувствуют себя здесь хозяевами…
– То, что мы наблюдаем сейчас, – продолжил Достоевский, – это результат кропотливой и дальновидной юридической работы. Конкурсный управляющий не стал сидеть сложа руки, а подал заявления о признании решения нашего суда в суды десятков стран по всему миру: в Африке, Азии, Европе, Южной Америке. И вот первая ласточка прилетела из ЮАР. Их Верховный суд согласился с доводами наших юристов и выдал ордер на арест активов. Его уже направили местным судебным приставам для исполнения.
– И что «Гугл»? Оставил это без внимания? – спросил Звягинцев.
– Нет, конечно. Они пытались этому противодействовать, – ответил Достоевский. – Начали судебный процесс в Калифорнии, добиваясь запрета для российских компаний предъявлять им претензии за пределами США и Британии. Но и здесь они обломались: тамошний окружной суд утвердил соглашение, заставив «Гугл» отказаться от своих требований. Это еще одна важная победа, подтверждающая правоту нашей стороны. Так что, Берёзка, радуюсь я не чужим миллиардам, а торжеству нашего права и справедливости в мировом масштабе!
– Одного понять не могу, – говорит Светлана. – Почему ЮАР? Им-то какое дело до решения нашего суда?
– Ну, детали мне неизвестны. Одно могу сказать точно: в Африке нас уважают. Россию, я имею в виду, – с важным видом заявляет Достоевский. – Иначе бы, кстати говоря, и Рафаэль Креспо туда не отправился.
– Прям-таки и везде уважают? – поехидничала Берёзка.
– Скажем так: в подавляющем большинстве государств.
– С чего бы?
– Ответ простой: мы никогда не имели там ни одной колонии. Как и по всему миру!
– Десять миллиардов… – Светлана с тяжелым вздохом повторяет сумму, и я почти физически ощущаю, как она мысленно переводит ее в количество аппаратов ИВЛ, упаковок шовного материала или, на худой конец, в новые каталки, которых нам так не хватает. – Фёдор Иванович, дорогой, я понимаю, что это важно. Но у меня вчера в третьей смотровой пациент с инфарктом лежал двадцать минут, потому что мы с Петром Андреевичем разрывались между ним, ребенком с судорогами и пьяным балбесом, который разбил себе голову об кухонный стол. А вы мне про юридический фронт. Наш фронт – вот он, здесь. И на нём мы несём потери.
Наступает тишина. Тягучая, неприятная, наполненная невысказанными упреками. Я чувствую укол совести. Берёзка права. Абсолютно права. Пока я в своем кабинете на пятом этаже двигаю на бумаге кадровые единицы, пытаясь залатать дыры, здесь, внизу, в эпицентре человеческой боли, мои люди ведут бой в меньшинстве. И гнев комитета по здравоохранению, обрушившийся на мою голову, кажется такой мелочью по сравнению с этой ежедневной, ежечасной борьбой.
Я делаю шаг из-за угла. Фёдор Иванович, увидев меня, вытягивается в струнку, его круглое лицо с пышными усами, недавно отращёнными и делающими его похожим на земского доктора с дореволюционной фотографии, выражает крайнюю степень смущения. Берёзка лишь устало кивает, в ее глазах нет ни удивления, ни подобострастия. Только бездонная усталость.
– Эллина Родионовна, – начинает было Фёдор Иванович, останавливаю его жестом.
– Вы оба правы, коллеги, – говорю тихо, но так, чтобы они оба услышали, и сразу возвращаюсь в конкретику медицины. – Что у вас по инфаркту? Стабилизировали?
– Да, – кивает медсестра. – Борис Денисович сам его в ангиографию увозил. Справились. Но это же чистое везение, что второй вызов на ДТП оказался ложным, и бригада быстро вернулась. А если бы нет?
Вопрос риторический, и ответа на него нет. Я лишь киваю и иду дальше, вглубь отделения. Знакомый до боли запах – смесь антисептиков, озона от кварцевых ламп, чего-то неуловимо-металлического и едва уловимого аромата кофе из сестринской. Этот запах был моим воздухом почти десять лет. Теперь, после пары недель в просторном, пахнущем дорогой мебелью и парфюмом кабинете главврача, он бьет в нос, как нашатырь, возвращая к реальности.
Вот она, моя реформа в действии. Я хотела как лучше. Володарский – блестящий хирург, его энергия способна двигать горы. Лебедев, каким его рекомендовала Туггут, – теперь вдумчивый, педантичный, идеальный заместитель, способный упорядочить любой хаос. Я думала, что их тандем, освобожденный от части рутинных дежурств, сможет перестроить работу отделения, оптимизировать потоки пациентов, внедрить новые протоколы. На бумаге всё выглядело идеально: «оптимизация», «повышение эффективности», «рациональное использование ресурсов».
Красивые, правильные слова. Но я забыла главный закон любой клиники: главное – люди. Отделение за последний месяц фактически лишилось нескольких человек, в том числе меня! Раньше мы закрывали собой огромный пласт работы непосредственно «в поле», и теперь оставшимся приходится нести двойную нагрузку. Какие тут могут быть реформы? Хочется от досады подписать приказ о собственном наказании.
Доктора Володарского вижу возле ординаторской. Он разговаривает по телефону, и даже на расстоянии замечаю, как напряжены его плечи и как глубоко залегли тени под глазами. Выглядит так, словно не спал всё время с момента назначения. Рядом с ним стоит Лебедев, что-то быстро печатая на планшете. Его всегда безупречный вид слегка нарушен – воротник рубашки под медицинским костюмом немного сбился набок, а волосы, обычно уложенные волосок к волоску, растрепаны.
Борис замечает меня, коротко бросает что-то в трубку и заканчивает разговор.
– Эллина Родионовна, – он пытается улыбнуться, но получается гримаса усталости. – Какими судьбами? Спустились посмотреть на плоды наших реформ? – в его голосе нет яда, только горькая ирония.
– Пришла посыпать голову пеплом и спросить, как вы тут, – честно отвечаю.
– Мы? Мы в порядке, – Борис пожимает плечами. – Просто немного… интенсивно. Как говорит Фёдор Иванович, ведем бои на юридическом, то есть, на медицинском фронте. Только без поддержки из ЮАР.
– Значит, он и вам уже рассказать успел.
– Вы же его знаете. Пока для всех «Разговор о важном» не устроит, не успокоится.
Лебедев поднимает на меня глаза. В отличие от экспрессивного Володарского, он теперь спокоен и невозмутим, как буддийский монах. Но сейчас в его взгляде вижу тревогу. Здороваюсь и спрашиваю:
– Как вы, Валерий Алексеевич? –
– Матильда Яновна была права, – говорит он с лёгкой улыбкой. – Справляюсь.
– Есть разговор, коллеги.
Чтобы не засиживаться в своём бывшем кабинете, прохожу с ними в ординаторскую. Здесь царит организованный хаос. На столе стопки историй болезни, распечатки анализов, початая коробка с пиццей и несколько бумажных стаканчиков с кофе. На мониторе компьютера – рентгеновский снимок грудной клетки.
– Что тут? – заинтересованно киваю на снимок.
– Двусторонняя пневмония, осложненная пневмотораксом, – отзывается Володарский, мгновенно переключаясь в рабочий режим. – Парень, двадцать пять лет. Упал с электросамоката, сломал пару ребер. Думал, ерунда. Три дня дома сидел, температурил, пока дышать не перестал. Сейчас в реанимации, на плевральном дренаже. Стабильно тяжелый.
Он говорит, а я смотрю на снимок и думаю о том, что раньше таким пациентом занимался бы кто-то из ординаторов под присмотром Соболева. Дмитрий наш лучший торакальный хирург, специалист по травмам грудной клетки. Человек с золотыми руками и характером. Теперь он где-то на юге, в прифронтовом госпитале, спасает раненых. Кто здесь теперь будет вести такие случаи? Володарский? Лебедев? Они не могут разорваться.
– Борис, мне сегодня вставили в комитете, – решаю перейти к делу. – За самоуправство. Требуют откатить всё назад.
– Откатывать назад? – поражается Володарский. – Это как? Вернуть вас на заведование, а меня с Лебедевым в рядовые врачи? А кто главврачом будет? И потом, что это изменит? Людей-то больше не станет.
– Не совсем так, Борис. Я про реформы. Мы поспешили. У нас катастрофически не хватает людей. Вот о чём забыли, в этом вся проблема. Я каждый день просматриваю кадровые порталы. Пишу бывшим коллегам из других клиник. Глухо. Никто не хочет идти в неотложку. Особенно в государственную. Особенно сейчас.
– Еще бы, – хмыкает Борис. – Ответственность колоссальная, нагрузка запредельная, зарплата… ну, ты сама знаешь, – он подходит к окну и смотрит на суетливый больничный двор, по которому с воем проносится очередная карета «Скорой помощи».
– Я вчера говорил с Рафаэлем по видеосвязи, – вдруг говорит он. – У него там, в Африке, малярия и лихорадка Денге. Он выглядит счастливым. Представляешь? Вокруг антисанитария, нехватка всего, но он говорит, что чувствует себя на своем месте. Что нужен. А мы здесь… мы тоже нужны, но такое чувство, что система делает всё, чтобы… – он прерывает сам себя. Не хочет говорить, я всё-таки теперь «самый большой начальник». – Про Машу ничего не слышно? – спрашивает вдруг.
Отрицательно качаю головой.
– Пропала. Как в воду канула. Последний раз ее телефон был активен под Хортеном, куда она поехала. И всё. Никто ничего не знает. Словно человека и не было.
– А Береговой? – интересуется Лебедев. – Может, есть шанс его вытащить?
– Посмотрим, что получится, – вздыхаю я, не желая пока раскрывать тот факт, что вызволять Данилу отправился полковник Дорофеев.
Мы молчим. Каждый думает о своем, но на самом деле – об одном и том же. О том, как рассыпалась наша команда, которую я собирала годами, по крупицам. Каждый был на своем месте, каждый был уникален. И теперь от неё остались осколки.
– Так что будем делать, Элли? – Володарский поворачивается ко мне. В его глазах прямой, тяжелый вопрос. – Какой план?
– Я не знаю, – признаюсь, и от собственной честности становится немного легче. – Правда не знаю, Борь. Думала, что с пятого этажа будет виднее. Смогу взирать на всё стратегически. А оказалось, что просто оторвалась от земли. От фронта, как сказала Берёзка.
– Забыли про овраги, – цитирует Лебедев, и я вспоминаю: это написал молодой несостоявшийся поэт Лев Толстой.
– Именно, – киваю. – Вот в эти овраги мы и угодили. Первый овраг – бюрократия. Я должна была согласовать каждый свой шаг. Второй – кадровый голод. Я понадеялась на вас, но не учла, что вы не резиновые. И третий, самый главный… перестала чувствовать отделение.
Они молчат, понимающе кивая.
– Мне нужно время, – говорю скорее себе, чем им. – Мне нужно все обдумать. Я поговорю с комитетом. Попробую найти людей. Может быть, получится привлечь ординаторов старших курсов. Будем искать. Везде. Подниму все свои связи. Но и вы мне скажите, что сейчас нужнее всего? Что горит?
– Люди, – просто отвечает Володарский. – Нам нужны руки. И головы. Хотя бы еще два врача на суточные дежурства. И три медсестры. Иначе мы ляжем. Не сегодня, так через месяц. Просто физически кончимся.
Смотрю на этих двух мужчин, на которых взвалила непосильную ношу. Вижу их усталость, а еще – упрямую решимость в глазах. Эти не сдадутся. Будут тащить воз до последнего. И мой долг – не просто найти им подмогу, а сделать так, чтобы их работа снова стала осмысленной, а не бесконечным выживанием на передовой.
– Я вас поняла, – твердо говорю. – Дайте мне неделю. Что-нибудь придумаю.
Выходя из отделения, снова прохожу мимо регистратуры. Фёдор Иванович что-то увлеченно рассказывает новой пациентке, пожилой женщине в цветастом платке. Берёзка катит каталку с капельницей в сторону смотровых. Жизнь продолжается. Этот огромный, сложный механизм клиники имени Земского продолжает работать, несмотря на неудачную реформу, кадровые дыры и выволочки от начальства. Пока еду в лифте на свой пятый этаж, понимаю, что никогда нельзя становиться наблюдателем сверху. Мне нужно снова спуститься на землю. И, возможно, даже снова встать к операционному столу. Не как главному врачу, а просто как хирургу. Чтобы чувствовать землю под ногами.