Брачный союз как позолоченная клетка
В большом политическом театре XVIII века, где монархи были главными актерами, а целые народы — реквизитом, браки заключались не на небесах, а в кабинетах министров. Любовь была роскошью, которую могли себе позволить разве что молочницы, но никак не наследники престолов. Когда девятнадцатилетнему кронпринцу Священной Римской империи Иосифу II, сыну прагматичной и властной Марии Терезии, пришло время жениться, выбор пал на Изабеллу Бурбон-Пармскую. Сделка была чистой воды прагматикой: укрепить шаткий союз между Габсбургами и Бурбонами, двумя династиями-тяжеловесами, которые то дружили против Пруссии, то косо поглядывали друг на друга. Иосиф, юноша серьезный и уже тогда склонный к реформаторскому зуду, кажется, не ждал от этого союза ничего, кроме наследника и дипломатических бонусов. Но тут случился казус. Он влюбился.
Записи современников бесстрастно фиксируют, как наследник могущественной империи, увидев портрет невесты, покраснел, а при первой встрече и вовсе прослезился. И было отчего. Изабелла, которой на тот момент едва исполнилось восемнадцать, была не просто хороша собой. Изящная, темноволосая, с лицом мадонны, она была к тому же продуктом рафинированной версальской культуры. Её матерью была дочь французского короля Людовика XV, а отец — герцогом Пармским. Девушка получила блестящее образование: музицировала, писала стихи, говорила на нескольких языках и, что совсем уж удивительно, разбиралась в механике и могла собирать автоматические устройства. Она была умна, остроумна и казалась идеальной партией. Иосиф был сражен наповал. Он, будущий «император-философ», видевший в людях в основном винтики государственной машины, вдруг разглядел в этой девушке целый мир.
Свадьбу отпраздновали 6 октября 1760 года с помпой, достойной Габсбургов. Венский двор, и без того не страдавший от скромности, превзошел сам себя. Именно на этой церемонии впервые блеснула новосозданная венгерская дворянская гвардия — рослые красавцы в роскошных, расшитых золотом доломанах и ментиках, с саблями наголо. Их экзотический и воинственный вид должен был символизировать многонациональную мощь империи. Они сопровождали карету невесты от дворца Бельведер до церкви Святого Августина, и это шествие было чистым спектаклем, призванным произвести впечатление на всю Европу. Иосиф, опьяненный счастьем, придумал жене нежное прозвище — Лизабелла, от «la bella Lisa» (Прекрасная Лиза). Он проводил с ней все время, они вместе музицировали, он возил ее в долгие поездки по австрийским землям, хвастаясь своим сокровищем. И в этом вихре чувств он, кажется, совершенно не замечал, что его обожаемая жена рядом с ним не счастлива. Совсем.
Она была идеальной супругой: послушной, исполнительной, вежливой. Она делала все, что от нее требовалось по протоколу. Но в ее сохранившейся обширной переписке нет и намека на ответное чувство к мужу. Иосиф в ее письмах никогда не называется по имени. Он — «эрцгерцог». Сухая, безликая должность. Супружеская жизнь для Изабеллы превратилась в череду испытаний, которые к тому же постоянно давали сбои. За три года брака она беременела пять раз. Трижды ее надежды обрывались, были одни преждевременные роды, и лишь одна-единственная дочь, родившаяся в марте 1762 года и названная в честь всемогущей бабушки Марией Терезией, смогла выжить. Каждая беременность подтачивала ее и без того хрупкое здоровье. А главное — она чувствовала себя лишь инструментом для продолжения рода, чья единственная функция — подарить династии наследника. Этот удушающий долг был невыносим для ее тонкой, ищущей натуры. Она задыхалась в золотой клетке венского двора, и никто, в первую очередь ее восторженный муж, этого не понимал.
Тайные записки мятежной принцессы
Изабелла Пармская была не просто красивой фигурой на политической шахматной доске. Она была мыслящей, рефлексирующей личностью, и этот острый, неженский по меркам эпохи ум стал ее бременем. Не находя выхода своим талантам и амбициям в строго регламентированной жизни кронпринцессы, она ушла в писательство. Ее литературное наследие поражает своим объемом и разнообразием. Это были не просто салонные стишки или сентиментальные дневники. Она писала серьезные трактаты на самые разные темы: о воспитании детей, о торговле, о нравах разных народов, о фундаментальных вопросах философии и даже, к изумлению двора, о структуре и тактике прусской армии — главного врага Австрии. Это был способ сбежать, выстроить свой собственный мир, где она была не объектом, а субъектом.
В своем эссе «Судьба принцесс» она с холодной точностью анализировала собственную участь, ставшую уделом тысяч таких же, как она: «Утешение, на которое в своей хижине может рассчитывать самая несчастная женщина, принцессе в кругу ее семьи отказано. В блестящем мире, в котором она вынуждена жить, у нее нет ни знакомых, ни друзей. Она должна покинуть свою семью, свой дом — и ради чего? Чтобы принадлежать мужчине, которого она не знает, чтобы войти в семью, которая встречает ее лишь с ревностью, чтобы стать жертвой несчастной политики какого-нибудь министра, который от этого брака надеется на вечный, но в действительности очень хрупкий союз». Эти строки — приговор всей системе династических браков. Конечно, можно счесть это преувеличением. Семья Иосифа, особенно его сестры, приняли Изабеллу тепло. Но она видела суть: ее личность, ее желания, ее жизнь были разменяны в большой игре. Она была умной, независимой девушкой, которая отчаянно не хотела быть пешкой.
Особенно доставалось от ее острого пера мужчинам. В одном из своих памфлетов она создала убийственно-сатирический портрет сильного пола: «Мужчина — бесполезное животное в этом мире, годное лишь на то, чтобы творить зло, проявлять нетерпение, сеять смуту, всех сбивать с толку... будучи лишенным чувств, он любит только себя... Мужчина, хоть и рожден для размышлений, проводит жизнь в развлечениях, криках, бахвальстве, беготне, словом, не делает ничего, что не льстило бы его тщеславию или не требовало бы от него никаких размышлений. Жаль, что Бог не сделал из него какое-нибудь подчиненное животное, ведь тогда всеми своими глупостями он мог бы служить развлечением для разумных смертных, коими являются женщины». Называть ее «тайной феминисткой», как это делают некоторые историки, было бы модернизацией, но очевидно одно: она презирала навязанную ей подчиненную роль и с едкой иронией наблюдала за напыщенным миром мужчин, которые считали себя венцом творения. В то время как в далекой России ее современница, Екатерина Великая, делом доказывала, на что способна женщина во главе огромной империи, Изабелла могла лишь изливать свою фрустрацию на бумаге.
Ее письма — это отдельный мир, полный тонких наблюдений и безжалостных характеристик. Она видела насквозь всю придворную фальшь, всю механику лести и интриг. Новый дом, блестящий двор Габсбургов, казался ей лишь театром, где все играют предписанные роли. И если ее муж был поглощен мыслями о будущих реформах, об улучшении налоговой системы и судопроизводства, то его жена проводила безжалостный аудит человеческих душ, окружавших ее. Она была чужой на этом празднике жизни, умным и одиноким наблюдателем. И это одиночество толкало ее на поиски родственной души, кого-то, кто мог бы понять ее без слов. И она нашла. Но этим человеком оказалась не ее восторженный супруг, а его сестра.
Запретное чувство в кружевных манжетах
При венском дворе у императрицы Марии Терезии было много детей, но любимицей всегда оставалась одна — эрцгерцогиня Мария Кристина, которую в семье звали Мими. Она была всего на полгода младше Изабеллы, и, в отличие от остальных сестер, обладала не только красотой, но и умом, и, что самое главное, выдающимся художественным талантом. Мими прекрасно рисовала, ее работы ценились не только как любительские экзерсисы августейшей особы. Именно она вместе со своим будущим мужем, герцогом Альбертом Саксен-Тешенским, заложит основу знаменитой венской галереи Альбертина, одного из крупнейших в мире собраний графики. Вероятно, именно эта общность — интеллектуальная и творческая одаренность, выделявшая их обеих на фоне остальных членов семьи, — и сблизила двух молодых женщин.
Но то, что началось как дружба, со стороны Изабеллы быстро переросло в нечто совершенно иное. В чувство всепоглощающее, страстное и по меркам того времени абсолютно недозволенное. Хотя они жили в одном дворце и виделись ежедневно, Изабелла написала Марии Кристине более двухсот писем. И это не просто дружеские записки. Это — обжигающие признания в любви, которые до сих пор ставят в тупик историков, пытающихся подогнать их под удобные рамки «возвышенной дружбы». Но слова говорят сами за себя, и трудно интерпретировать их иначе.
«День я начинаю с мыслей о предмете моей любви, и когда ложусь спать, я также думаю о той, кто всегда наполняет мои мысли. Почему я не думаю о Боге так же много, как о ней? Потому что Бог невидим, а так сильно мы можем любить лишь того, кого видим... Я очень беспокойна; я могу думать только о любви к тебе; я безумно люблю тебя. Только бы знать, почему? Ведь ты так безжалостна, что мне и не следовало бы тебя любить. Но что мне делать, раз уж я тебя узнала?» — писала кронпринцесса своей золовке. Это не язык дружбы. Это лексикон душевной бури, мучительной и сладкой. В другом письме она была еще откровеннее: «...я буду в восторге, когда увижу тебя, когда поцелую тебя, а ты поцелуешь меня... Целую все, что ты позволишь мне целовать... Свято или по-сатанински, но я люблю тебя и буду любить до гроба».
Этот вулканический поток чувств обрушился на более прагматичную и уравновешенную Марию Кристину. Она была влюблена — но в мужчину, в герцога Альберта, и мечтала о вполне традиционном браке. Страсть Изабеллы пугала и смущала ее. Историки, анализируя ее ответы и поведение, приходят к выводу, что она «всеми силами стремилась обуздать несчастную страсть Изабеллы; обращалась с ней тактично, нежно, как обращаются с больным человеком». Мими пыталась перевести эти отношения в безопасное русло сестринской привязанности, но для Изабеллы это было невозможно. Ее душа металась между восторгом и сокрушительным чувством вины. Она понимала безнадежность своей страсти. Осознание того, что ее чувства никогда не найдут ответа и не смогут быть реализованы, ввергло ее в глубочайшую депрессию.
В ее письмах все чаще звучит тема смерти. Она начинает видеть в ней избавление, представляя, как ее будут оплакивать. Это был единственный выход из тупика, в который она сама себя загнала. «Смерть была бы для меня благом, никогда еще я не чувствовала этого так ясно, как сейчас. Все вокруг меня пробуждает желание умереть как можно скорее. Лишь Всевышний знает, с какой радостью я бы рассталась с этой жизнью... Что мне делать в этом мире? Я ни на что не годна! Если бы человеку было позволено убивать себя, я бы уже давно это сделала», — признавалась она в письме. Это был крик души, который никто не слышал. Муж был поглощен своей любовью и государственными планами. Двор жил по своим законам. Единственный человек, которому она открывалась, пытался мягко отстраниться. Изабелла осталась одна на один со своей болью, и выход из этого лабиринта ей подсказала сама судьба.
Скальпель реформатора и осколки сердца
Развязка наступила осенью 1763 года. Изабелла, ожидавшая пятого ребенка, заразилась черной оспой — недугом той эпохи, не щадившим ни бедных, ни богатых. Болезнь спровоцировала преждевременные роды. На свет появилась крошечная девочка, названная Кристиной, которая покинула этот мир в тот же день. А через пять дней, 27 ноября 1763 года, вслед за ней угасла и сама Изабелла. Ей было всего двадцать два года. Иосиф, не отходивший от ее постели, был раздавлен. Он писал в своих дневниках, что потерял все, что было ему дорого. Его мир, который всего три года назад обрел смысл и краски, рухнул.
Эта трагедия стала точкой невозврата. Из любящего, восторженного юноши Иосиф начал превращаться в человека с иссушенной душой, о котором позже будут писать историки. Сначала он еще цеплялся за прошлое. Единственным живым напоминанием о его счастье оставалась их дочь, маленькая Мария Терезия. Но рок довершил начатое: семь лет спустя девочка умерла от плеврита. После этого в душе Иосифа что-то окончательно сломалось. Он действительно стал человеком, который, по его собственным поздним словам, «был рожден, чтобы не дарить и не получать любви».
Под давлением матери он женился во второй раз, на баварской принцессе Марии Йозефе. Этот брак, длившийся с 1765 по 1767 год, был формальностью. Иосиф откровенно сторонился новой жены, и многие современники сомневались, что их союз вообще стал полноценным. Когда Мария Йозефа, как и Изабелла, умерла от оспы, Иосиф не счел нужным даже появиться на ее похоронах. Его сердце было заперто на замок, а ключ выброшен. Он больше никогда не женился. Лишившись семейного тепла, он искал утешения в мимолетных связях, что лишь усугубляло его внутренний разлад и чувство вины.
Не находя применения своим чувствам в личной жизни, он с маниакальной энергией сублимировал их в работу. Став полновластным правителем после смерти матери в 1780 году, Иосиф II развернул бурную реформаторскую деятельность. Он хотел перекроить свою лоскутную империю по лекалам Просвещения, сделать ее рациональной, эффективной и справедливой — как он это понимал. Но его благие намерения разбивались о его же собственный характер. Потеряв способность к сопереживанию, он действовал как хирург, который делает операцию, не обращая внимания на боль пациента. Он вмешивался буквально во все. Во время визита в Пешт в 1786 году он лично объяснял, как развивать университетский ботанический сад, приказал купить два рояля для женского института и пришел в ярость из-за непонравившегося ему декора в одной из больниц.
Его указы порой доходили до абсурда. Он запрещал корсеты, регламентировал количество свечей в церквях, пытался унифицировать похоронные обряды. В Бельгии он запретил азартные игры, в Тироле — йодль, а в Милане его раздражала привычка знати кататься в экипажах после театра, потому что из-за этого они, видите ли, поздно встают. Он запретил балет при дворе, потому что «эротические прыжки на сцене пробуждают ненужное волнение». Драма Шиллера «Коварство и любовь» была запрещена за то, что в ней фигурировала любовница. Он стал, как метко выразился один из историков, «несносным резонером, который был неспособен не вмешиваться в чужие дела». И эта мелочная опека, это недоверие к людям, эта убежденность, что он один знает, как всем будет лучше, в итоге погубили многие его полезные и нужные реформы. Он хотел осчастливить своих подданных, но делал это так бесцеремонно, что они отвечали ему неприязнью.
Два пути: наследие теней и право на счастье
Судьбы главных участников этой драмы сложились по-разному. Иосиф II, император-реформатор, остался в истории фигурой трагической. Он правил один, без любви и поддержки, и умер в 1790 году, разочарованный и убежденный в провале дела всей своей жизни. Перед смертью он велел написать на своей эпитафии: «Здесь покоится Иосиф II, который потерпел неудачу во всех своих начинаниях». Конечно, это было не совсем так. Многие его реформы, особенно в области веротерпимости и освобождения крестьян, заложили фундамент будущего, но современники их не приняли. Его попытка построить идеальное государство с помощью циркуля и линейки, игнорируя человеческие чувства и традиции, провалилась. Человек, который так отчаянно искал любви в молодости, в зрелости разучился понимать людей и пытался заменить любовь регламентом.
Совсем иначе сложилась жизнь его сестры, Марии Кристины. Ей единственной из всех дочерей Мария Терезия позволила выйти замуж по любви. Ее брак с Альбертом Саксен-Тешенским оказался на редкость счастливым и гармоничным. Они были не только супругами, но и партнерами, разделявшими общую страсть — искусство. На протяжении пятнадцати лет, пока Альберт был наместником в Венгрии (с 1765 года), пара сумела завоевать популярность среди местного дворянства. Затем в 1780 году Иосиф, ставший императором, назначил зятя штатгальтером Австрийских Нидерландов. Супруги переехали в Брюссель, где и прожили до 1793 года. Отношения Марии Кристины с братом-императором всегда оставались натянутыми. Он был с ней холоден, словно не мог простить ей ту давнюю, невольную роль в его личной трагедии.
В то время как Иосиф пытался переделать мир, Мария Кристина и Альберт его обустраивали. Они не издавали указов и не вели войн, но оставили после себя наследие, оказавшееся куда более долговечным, чем многие реформы императора. Их коллекция рисунков и гравюр, которую они собирали всю жизнь, стала основой венской Альбертины — сокровищницы мирового искусства. Они прожили долгую жизнь вместе, поддерживая друг друга, и их союз стал примером того, что даже в жестком мире большой политики XVIII века иногда находилось место для простого человеческого счастья.
История Иосифа и Изабеллы — это не просто сентиментальный анекдот из жизни Габсбургов. Это квинтэссенция драмы той эпохи, когда на смену старым порядкам приходили новые идеи Просвещения, но человеческая природа оставалась неизменной. Это история о том, как одна личная трагедия может искалечить душу правителя и повлиять на судьбу целой империи. В то время как на востоке Европы набирала мощь Российская империя под управлением прагматичной и сильной Екатерины II, которая умело сочетала личные страсти с железной государственной волей, старая Европа в лице Иосифа II демонстрировала, как благие намерения, лишенные сердечной теплоты, могут привести к катастрофе. Император хотел быть для своего народа отцом, но оказался скорее суровым учителем с указкой, которого никто не любил. А все потому, что однажды его собственное сердце разбили на тысячи осколков, и он так и не смог собрать их заново.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Подписывайся на премиум и читай дополнительные статьи!
Тематические подборки статей - ищи интересные тебе темы!
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера