Глава 4: Трещины
Тот вечерний разговор по телефону был мучительным и долгим. Голос Артема в трубке звучал приглушенно, срывался, и Катя, прижимая ладонь к уху, чтобы заглушить шум общежития, ловила каждое слово, каждую паузу, пытаясь разглядеть правду.
«Прости меня, пожалуйста… Я не знал, что она позвонит. Никакой другой девушки нет и быть не может, клянусь!» – он говорил горячо, почти отчаянно, и ей хотелось верить.
Он рассказал, что поговорил с матерью, убедил ее, что их чувства – не мимолетная прихоть. «Она поняла, она успокоилась», – сказал Артем, и сам, казалось, пытался в это поверить.
Страсти вроде бы улеглись. Их редкие свидания в выходные снова наполнились смехом и легким, ничем не омраченным счастьем. Артем встречал ее на автобусе, крепко обнимал, и на несколько часов они могли забыть обо всем. Они гуляли по промозглым осенним улицам, заходили в кафе-стекляшку, пили горячий, слишком сладкий кофе и просто смотрели друг на друга. Катя, с ее светлыми волосами и ясным, открытым взглядом, казалась ему островком тишины и чистоты в его все более сложном мире. Он не рассказывал ей всего. Не говорил, какая тяжелая, гнетущая атмосфера царила дома.
Но было не все так просто. Затишье оказалось обманчивым. Элаида Александровна не отступила. Она сменила тактику. Открытых атак не было, но началась позиционная война, война на истощение. Ее оружием стали не громкие скандалы, а колкие замечания, брошенные якобы мимоходом, «заботливые» предостережения и тонкие, как иголки, инсинуации.
«Ой, Артем, смотри, какая девушка по телевизору похожа на твою Катюшу, – могла сказать она, глядя на экран, где показывали какую-нибудь легкомысленную героиню. – Такая же милая… и, наверное, такая же ветреная».
Или, когда он собирался встречать Катю с автобуса: «Опять поехал? Ну, конечно, она же две недели одна в чужом городе скучала… Наверное, так соскучилась, что сил нет». И в голосе ее звучала такая сладкая, ядовитая искренность, что Артем морщился, но молчал.
Самыми страшными были те моменты, когда он возвращался с института уставший. «Что-то ты бледный, сынок. Не высыпаешься? Или все думаешь о том, чем твоя невеста сейчас занимается? Доверяй, конечно, но… Мать всегда чувствует. Мне кажется, у нее взгляд какой-то неверный».
Эти слова, как кислота, разъедали его изнутри. Он пытался отмахиваться, не верить, но они, как заноза, впивались в сознание. Он начинал ловить себя на том, что в разговорах с Катей невольно выспрашивает детали: с кем она дружит в общежитии, ходит ли на вечеринки, кто эти парни, чьи имена она иногда упоминала вскользь. Он ненавидел себя за эти подозрения, но не мог остановиться. Тень, брошенная матерью, оказалась длиннее и темнее, чем он мог предположить.
Напряжение в отношениях с матерью росло. Оно витало в их квартире тяжелым, невысказанным облаком. Он стал замыкаться в себе, уходить в молчание. Учеба, которая и так давалась нелегко, начала трещать по швам. Лекции казались скучными и бессмысленными на фоне внутренней бури. Преподаватели говорили о сопромате и теоретической механике, а в его голове крутилось одно: «А что, если мать права?»
Выходом ему показалась работа. «Нужны деньги, – сказал он Кате и, в первую очередь, самому себе. – Наши свидания, подарки тебе… Да и матери помогать надо». Он устроился на завод, на вечернюю смену. Работа была несложной, монотонной, но физически утомительной. Он возвращался за полночь, уставший, пропахший машинным маслом и металлом. На учебу сил не оставалось совсем.
Институт он почтил редкими появлениями. Однажды, придя на важную лекцию, он с удивлением узнал, что у них уже была контрольная, которую он пропустил. Преподаватель, пожилой, строгий доцент, покачал головой, глядя на его пустой зачетку: «Молодой человек, вы находите пожалуйста время на учебу. Завод или институт. Совмещать вряд ли у вас получится».
Не получилось. Сессия стала катастрофой. Он завалил два экзамена и три зачета. В зачетке краснели жирные, как кровь, двойки. Чувство стыда и собственной несостоятельности душило его. Ему было страшно идти домой, где мать встретит его не просто упреками, а торжествующим: «Я же говорила! Эта девчонка тебе жизнь сломает! Из-за нее ты институт провалил!»
А Катя в это время жила в своей, параллельной реальности. Реальности конспектов, лекций, запаха свежей типографской краски в новых учебниках и беззаботных вечеров в общежитии с подругами. Она была той самой доброй и порядочной девочкой, для которой ложь, предательство, игры в чужие чувства были чем-то из области дурного кино. Все, что наговаривала мать Артема, она искренне считала чудовищным недоразумением, порожденным чрезмерной любовью, заботой и ревностью к сыну. «Она просто боится его потерять, – объясняла она себе. – Он у нее единственная опора. Поймет, смирится».
Учеба давалась ей легко. У нее была ясная, математическая голова, и строгая логика бухгалтерского учета была ей близка. Преподаватели, видя ее прилежание и искренний интерес, ценили ее. Когда пришла сессия, несколько экзаменов ей поставили автоматом – за активную работу на семинарах и безупречные текущие оценки.
Она звонила Артему, полная радости и гордости, чтобы поделиться успехами. «Артем, представляешь, мне «Автомат» по бухучету поставили!» – говорила она, и в ее голосе звенели колокольчики счастья.
А он в это время стоял в грязной заводской раздевалке и, глядя на потрепанную зачетку с позорными двойками, мямлил в ответ: «Это… это здорово, Кать. Я рад за тебя». Его голос звучал глухо и отстраненно. Он не мог заставить себя рассказать ей о своем провале. Ее успех на его фоне казался ему еще одним доказательством той пропасти, которая, как настаивала мать, их разделяла. Она – умница, перспективная студентка. Он – неудачник, разгильдяй, променявший учебу на завод и сомнения.
Он чувствовал, как трещина, проложенная матерью, расширяется, превращаясь в пропасть. И он стоял на одном ее краю, а Катя – на другом, светлая и счастливая, даже не подозревая, что под ним уже рушится земля.
Если вам понравилось, нажимайте пальчик вверх и подписывайтесь на мой канал...