Часть 9. Глава 114
Сухой занес руку со шприцем над инъекционным портом капельницы, и на мгновение мир сузился до этой крошечной точки. Воздух в палате стал вдруг казаться тяжелым, – он становился таким всякий раз, когда предстояло сделать последний шаг во время выполнения заказа; каждый удар его собственного сердца отдавался в ушах гулким набатом. Кончик иглы, тускло блеснув в слабом свете ночника, почти коснулся упругой резины.
Еще одно неуловимое движение, одно мягкое нажатие на поршень, – и коктейль из химических препаратов мгновенно остановит сердце доктора Гранина. Тихо, безболезненно, имитируя естественную смерть пребывающего в коме пациента. Работа будет выполнена чисто, заказчик доволен (и, возможно, даже перестанет преследовать исполнителя, во что, правда, верилось едва), а он сам, Сухой, растворится в ночи, исчезнет из этой клиники так же незаметно, как и появился в ней под видом очередного больного.
Но именно в этот момент, когда до завершения заказа, стоившего киллеру стольких усилий, оставались доли секунды, его обостренный до предела слух уловил то, чего он инстинктивно опасался больше всего.
В гулкой тишине ночного коридора раздались торопливые, уверенные шаги. Это был не размеренный, почти старческий шаг дежурной медсестры, проверяющей посты, и не усталая поступь врача, возвращающегося после долгой операции. Это были шаги нескольких человек, двигавшихся быстро, слаженно и с пугающей целеустремленностью. Их ритм выдавал людей, знающих, куда и зачем они идут. Они приближались. И направлялись они именно сюда, к палате номер триста семь.
«Александр», – молнией пронеслось в голове Сухого, обжигая холодом. Младший брат Гранина не смирился с отповедью устроенной ему главврачом Печерской. Он вернулся, и, очевидно, не один. Времени на раздумья не оставалось. Делать инъекцию было уже поздно – они войдут с минуты на минуту и застанут его у кровати Гранина со шприцем в руке. Это провал, который будет стоить ему не только гонорара, но и, скорее всего, свободы и даже жизни.
Мгновенно оценив ситуацию, Сухой действовал с холодной точностью хирурга, отработанной годами. Он не стал в панике прятать шприц – это первое, что они будут искать при обыске. Вместо этого аккуратно, почти не дыша, вложил его обратно в надорванную стерильную упаковку, а пустую ампулу, пахнущую спиртом, зажал в кулаке. Затем, одним плавным, отточенным до автоматизма движением, киллер метнулся к своей койке, застеленной казенным одеялом, и швырнул улики глубоко под матрас.
Затем рухнул на подушку и замер, приняв позу глубоко спящего человека: тело максимально расслаблено, дыхание ровное и почти бесшумное. Глаза были плотно закрыты, но все его существо превратилось в один напряженный нерв, вслушиваясь и анализируя каждый звук.
Шаги затихли прямо за дверью палаты. Послышался тихий, едва различимый скрежет механизма ручки. Следом за этим дверь бесшумно, словно смазанная, отворилась, и в палату скользнули четыре темные фигуры. Сухой, приоткрыв веки на долю миллиметра, наблюдал за происходящим сквозь ресницы, стараясь не выдать себя ни единым движением.
Первым вошел Александр Гранин. Его лицо в полумраке казалось высеченным из камня – ни тени той ярости, которую он демонстрировал час назад здесь же в присутствии главврача. Только холодная, целеустремленная решимость и лед в глазах. За ним следовали двое крепких мужчин в темно-синей униформе санитаров, без каких-либо опознавательных знаков, и невысокий, суетливый врач в очках с толстыми линзами, нервно теребивший в руках небольшой серебристый кейс.
– Быстро, – бросил Александр ледяным шепотом, который, казалось, мог бы заморозить воздух. – У нас не больше пяти минут.
Команда действовала слаженно, как хорошо отрепетированный механизм. Санитары, не говоря ни слова, подкатили к кровати Никиты принесенную с собой каталку. Она была более современной и сложной, чем стандартная больничная: оснащенная множеством креплений, стойками для аппаратуры и собственным автономным источником питания. Врач тем временем щелкнул замками своего кейса. Внутри, в ложементах из бархатистого материала, покоился портативный аппарат жизнеобеспечения. Это была компактная, но мощная система: небольшой монитор, уже отображающий стандартные показатели, блок искусственной вентиляции легких и несколько инфузионных насосов для точного дозирования препаратов. Прибор выглядел дорого и высокотехнологично – явно из арсенала элитной частной клиники, недоступной простым смертным.
Никита Гранин лежал неподвижно, словно восковая фигура, опутанный белыми проводами и прозрачными трубками, которые змеились к молчаливым, подсвеченным изнутри аппаратам. Его грудь мерно и отчужденно вздымалась в такт механическому шипению прибора ИВЛ, издававшему в стерильной тишине единственный громкий звук. На мониторе у кровати зеленые и желтые линии, похожие на таинственные письмена, вычерчивали монотонный ритм его сердца и дыхания. Казалось, не человек, а исключительно умная автоматика поддерживает в этом теле хрупкое подобие жизни, и если всё отключить, то и человека почти сразу не станет.
– Отключаем, – скомандовал незнакомый врач, и его голос, лишенный всяких эмоций, прозвучал, как щелчок затвора. Его пальцы, быстрые и точные, с отточенной сноровкой забегали по кнопкам и разъемам.
Один из санитаров, двигаясь с такой же механической слаженностью, отсоединил массивную трубку аппарата ИВЛ от эндотрахеальной трубки Никиты. В тот же миг врач подключил его к своему портативному устройству. На долю секунды назойливый писк приборов прервался, и в палате воцарилась жуткая, давящая тишина, нарушаемая лишь тихим, почти неслышным сопением пациента. Затем раздалось новое, чуть более высокое по тону шипение – заработал портативный вентилятор. Санитары сноровисто, без единого лишнего движения, переключили капельницы на новые компактные насосы, ловко переклеили датчики с бледной груди пациента на провода, идущие от нового, меньшего по размеру монитора.
Вся процедура, отточенная до автоматизма, заняла не больше минуты. Сухой, наблюдая за этим из-под полуопущенных век, не мог не оценить их высочайший профессионализм. Это было не просто похищение, а идеально спланированная и безукоризненно исполненная медицинская эвакуация.
«Александр решил выкрасть брата, – окончательно понял киллер, и эта мысль принесла с собой ледяное спокойствие. – Не дожидаясь утра, не вступая в новые бессмысленные переговоры. Силой и деньгами он проложил себе путь сквозь больничные стены, купив всех и вся. Орёл, что тут скажешь? Вот интересно: как им удалось отключить Никиту, чтобы на посту дежурной медсестры не завопил сигнал о проблемах с пациентом? Хотя о чём я. Наверняка договорились».
Когда всё было подключено и проверено, санитары, как по невидимой команде, одновременно подхватили неподвижное тело Никиты вместе с простыней и одним плавным, скоординированным движением переложили его на свою каталку. Они действовали с поразительной легкостью и слаженностью, словно переносили не взрослого, тяжелого мужчину, а невесомый манекен.
Александр стоял рядом, его фигура была напряжена, как сжатая пружина, он контролировал каждый шаг медицинской бригады, не упуская ни малейшей детали. Его взгляд случайно скользнул по койке Сухого. Киллер почувствовал, как по спине пробежал холодок, но ни один мускул не дрогнул на его лице, он продолжал имитировать глубокий, безмятежный сон.
Младший Гранин на мгновение задержал на нем свой тяжелый взгляд, и в его глазах мелькнуло холодное презрение к «питерскому интеллигенту», случайному свидетелю, посмевшему ему перечить, но он ничего не сказал. Сейчас у него была цель куда важнее.
– Уходим, – так же тихо, почти шепотом, приказал он.
Бригада таинственных медиков бесшумно развернулась и так же бесшумно, как тени, покинула палату. Дверь за ними мягко щелкнула, и этот звук прозвучал оглушительно в наступившей тишине. В помещении снова стало тихо, но тишина эта была совершенно другой – пустой, звенящей и давящей. Кровать Никиты Гранина была пуста. Лишь сиротливо свисали с прикроватной стойки отключенные, теперь уже бесполезные провода.
Сухой выждал еще минуту, превратившись в живой сканер, прислушиваясь к удаляющимся шагам и тихому, басовитому гулу лифта в конце коридора. Когда всё окончательно стихло, он сел на койке. Адреналин по-прежнему гудел в крови, заставляя сердце биться чуть чаще, но разум оставался кристально ясным и холодным. План устранения Никиты Гранина провалился. Цель ушла у него из-под самого носа. Но это означало не конец игры, а лишь то, что правила изменились, и теперь ему придется импровизировать.
Первой его мыслью, инстинктивным порывом, было поднять тревогу. Выбежать в коридор, разбудить дежурную медсестру на посту, закричать, что пациента украли. Он даже живо представил себе эту сцену: сонная, испуганная женщина с растрепанными волосами, её дрожащие руки, нажимающие кнопку тревоги, потом прибытие охраны, полиции, всеобщая паника и суматоха. Но киллер тут же отбросил этот вариант.
Слишком наивно, слишком предсказуемо, а кроме того, ему нельзя светиться. Если же прибудет полиция, придётся давать показания под протокол. Да и ерунда всё это. Медсестра, скорее всего, не спит. Она сидит на своем посту с толстым журналом или дешевым любовным романом, делая вид, что ничего не знает и не слышит. Ей заплатили. Хорошо настолько, чтобы она на полчаса «оглохла и ослепла». То же самое касается и дежурного врача, который так удачно испарился сразу после ухода Печерской. Они все в доле, все повязаны. Поднимать шум – значит добровольно выдать себя, привлечь ненужное внимание. Какой-нибудь ушлый медик еще запишет на видео, потом в интернете выложит, и готово. Его, Сухого тщательно выстроенная легенда о простом питерском интеллигенте, которого когда-то спас доктор Гранин, может не выдержать даже самой поверхностной проверки.
Нет, действовать нужно было иначе. Тихо, быстро и в одиночку. Адреналин ударил в кровь, прогоняя остатки больничной слабости. Киллер бесшумно соскочил с койки, ощущая босыми ногами холодный линолеум. Под матрасом, в привычном тайнике, пальцы нащупали холодный пластик шприца и стеклянную гладкость ампулы. Их нужно было немедленно вернуть на место, чтобы не оставить ни единой, даже самой ничтожной улики, способной указать на его присутствие и несостоявшееся преступление.
Двигаясь с грацией хищника, так же бесшумно, как и ночные визитеры, он выскользнул из палаты и тенью метнулся к сестринской. Замок, уже знакомый ему, поддался отмычкам еще быстрее, чем в первый раз – пальцы работали на чистых инстинктах. Он аккуратно вернул ампулу…