Часть 9. Глава 113
… свою новую любовь. Или просто развлечение вдали от дома. Правда, Печерская говорила, что Званцева беременна. Ну и что? В таком состоянии некоторые женщины становятся особенно падкими на мужской интерес. Ну, а Данила об этом как-то догадался и примчался отомстить», – рассуждал Дорофеев, не делая, впрочем, поспешных выводов, как привык за годы службы.
Хортен встретил его промозглым, пронизывающим ветром с моря и низким серым небом, которое, казалось, давило на плечи. Маленький портовый городок выглядел сонным и на удивление мирным, будто вырезанным из другой реальности, далёкой от подозрений, арестов и крови. На улицах почти не было людей – редкие прохожие, закутанные в шарфы, торопились по своим делам, а в гавани, у причалов, тихо покачивались на воде небольшие яхты и рыбацкие лодки.
Этот умиротворенный пейзаж казался совершенно неподходящим, чужеродным фоном для разыгравшейся здесь трагедии, которая рисовалась в воображении Алексея Ивановича. Не заезжая в гостиницу, чтобы не терять ни минуты, он сразу отправился в местный полицейский участок. Здание оказалось двухэтажным, из тёмно-красного кирпича, со строгими белыми рамами окон. Оно не выделялось ничем особенным – таких построек в Скандинавии сотни.
Но внутри всё выглядело иначе: просторно, светло, безукоризненно чисто и оглушительно тихо. Ни суеты, ни повышенных голосов, ни запаха прокуренных коридоров и дешёвого кофе, к которому он привык на Родине. Никто не орал, не матерился, не стучал головой об решётки, требуя «волков позорных выпустить немедленно», не блевал прямо в камере и прочая, и прочая.
Здесь всё дышало упорядоченностью, методичностью и невозмутимым спокойствием. За высокой стойкой (даже не закрытой бронированным стеклом!) сидела молодая женщина в синей полицейской форме – светловолосая, с аккуратно собранными в тугой пучок волосами, с вежливым, но чуть настороженным, изучающим выражением ясных голубых глаз. Она внимательно посмотрела на вошедшего, и её любопытство было совершенно незлобным – скорее профессиональным, оценивающим.
Дорофеев, представившись и предъявив своё международное адвокатское удостоверение, заговорил на хорошем, беглом английском. Чётко и без лишних предисловий изложил цель своего визита: он является официальным представителем гражданина России Данилы Алексеевича Берегового, задержанного по подозрению в убийстве, и в соответствии с международными нормами требует немедленной встречи со своим подзащитным.
Женщина слушала его очень внимательно, не перебивая, её взгляд не отрывался от его лица. Она лишь пару раз переспросила фамилию, тщательно записывая её. Затем сделала несколько коротких звонков по внутреннему телефону, и её некрасивое, как показалось Дорофееву, мужеподобное лицо оставалось всё тем же – спокойным, непроницаемым, словно маска. Наконец она положила трубку и с вежливой, но холодной ровностью произнесла с сильным скандинавским акцентом:
– Господин Береговой больше не находится в нашем ведении. Его перевели в следственный изолятор в Осло.
– В следственный изолятор? – переспросил Дорофеев, хотя прекрасно понял, о чём речь. Это слово прозвучало очень серьёзно. Перевод в такое учреждение означал, что дело считают серьёзным и доказательства, по мнению местной полиции, веские.
– Это такое специальное учреждение, – уточнила полицейская на всякий случай, заметив лёгкое недоумение собеседника. – Закрытого типа с повышенным уровнем безопасности. Перевод был осуществлен два дня назад, – в её голосе не было ни тени раздражения или сочувствия – только сухой, официальный тон, за которым пряталась непоколебимая уверенность в правильности действий системы.
Дорофеев почувствовал, как внутри поднимается знакомое напряжение, смесь досады и азарта. Всё оказалось сложнее, чем он предполагал.
– Будьте любезны, скажите, где именно это находится, – попросил полковник.
Полицейская аккуратно написала на бумажке название города и точный адрес учреждения, протянула её Дорофееву.
– Простите, и еще одна просьба. Можно от вас вызвать такси?
Женщина, не ограничившись формальностями, неожиданно сама выполнила просьбу Алексея Ивановича. Этот жест, сухо-деловой, но при этом почти заботливый, произвёл на бывшего оперативника странное впечатление. Вежливость тут, казалось, была доведена до абсолютного автоматизма. Он поблагодарил девушку, спрятал бумажку во внутренний карман и вышел на улицу.
Холодный порыв ветра сразу же ударил в лицо, и вместе с ним вернулась тяжесть мыслей. Новости были далеки от утешительных. То, что Берегового столь быстро перевели в СИЗО, ясно говорило о серьёзности обвинений. В норвежской системе не любили суеты, и если приняли решение, значит, основания имеются веские. То есть местная полиция действительно полагает, что он причастен к убийству и, возможно, также к пропаже двух человек.
Дорога до изолятора заняла чуть больше часа. Такси шло по идеально ровному шоссе, а за окнами тянулись всё те же ухоженные пейзажи – зелёные склоны, крохотные фермы, редкие коровы на пастбищах. Всё выглядело безмятежным: чужая заграничная жизнь, никак не связанная с его миссией. Алексей Иванович, привычный к суровой российской действительности, где беда чувствуется на расстоянии, почти с раздражением думал: «И вот в этой благостной картинке – убийство, арест, чужая смерть…» Контраст казался слишком нереальным. Не верилось, что доктор Береговой настолько глуп: приехать в Норвегию, напичканную видеокамерами (притом работающими, а не как у нас), и натворить дел!
Когда машина свернула к окраине города и показалось здание изолятора, иллюзия благополучия исчезла. Перед ним стояло мрачное современное сооружение из серого бетона, обнесённое высоким забором, поверх которого тянулась колючая проволока. Над воротами виднелись камеры видеонаблюдения, на вышках маячили охранники. Никакой «скандинавской гуманности», о которой любят писать в статьях для туристов, здесь не чувствовалось. Это было место, где человека лишали свободы самым прямым образом.
Дорофеев сжал губы в тонкую линию. Внутри него поднялось то знакомое холодное упрямство, которое выручало его десятки раз во время работы в системе внутренних дел – на допросах, в кабинетах, на переговорах. Он решительно направился к проходной.
Внутри его встретил немолодой седовласый мужчина в форме – подтянутый, строгий, с каменным выражением лица. Судя по интонации и манере держаться, именно он был начальником смены. Дорофеев, по всем правилам, представился, протянул удостоверение адвоката и повторил свою просьбу о встрече с подзащитным. Начальник изучил документы с педантичной скрупулёзностью, затем поднял глаза и покачал головой:
– Простите, господин адвокат, но у господина Берегового уже есть защитник. Ему предоставлен государственный юрист, как того требует наш закон.
– Я в курсе, – спокойно ответил Дорофеев, хотя до этой минуты не имел о том ни малейшего понятия, но решил блефовать до конца. – Только важный момент: мой клиент – гражданин России. Он имеет право, чтобы его интересы представлял соотечественник. Это его, повторюсь, законное право, охраняемое действующими международными соглашениями. Основываясь на этом, я настаиваю на встрече.
На несколько долгих секунд коридор погрузился в тишину. Двое мужчин в присутствии третьего, – молчаливого охранника, – смотрели друг на друга, каждый оценивая другого. Взгляд у седого был тяжёлый, недоверчивый. Но Алексей Иванович и не подумал отвести глаза. Он слишком хорошо знал: здесь, как и везде, важно показать твёрдость. Слабину почувствуют – дверь захлопнется.
Наконец, норвежец нехотя кивнул:
– Хорошо. Я доложу начальству. Подождите здесь.
Ожидание растянулось почти на полчаса. Дорофееву предложили разместиться на жёстком пластиковом стуле в небольшой комнате для посетителей. Здесь было стерильно чисто, стены белые, без единого пятна, пахло дезинфекцией и чем-то металлическим. Алексей Иванович сидел неподвижно, сложив руки на груди. Внутри не было сомнений: его пустят. Европейское законодательство чтит права человека, и выбор адвоката – один из краеугольных камней. Но всё же тревога тлела в груди.
Наконец дверь отворилась, и тот же седовласый начальник смены жестом пригласил следовать за ним. Коридоры были длинные, гулкие, с одинаковыми серыми дверями, над каждой из которых светились светодиодные табло с номерами. Воздух был спертым, густо пропитанным запахом антисептика. Напоминало больницу. Здесь время текло медленно и вязко.
Дорофеева привели в небольшую комнату для свиданий. Её делило пополам толстое пуленепробиваемое стекло. С его стороны – стол и два стула, всё предельно просто. Он сел и сложил руки перед собой, внутренне собравшись. Встречи с подзащитными в таких учреждениях должны проходить конфиденциально, позволяя видеть, но не слышать разговор.
Через несколько минут дверь напротив открылась. Вошёл охранник, за ним – доктор береговой. Алексей Иванович едва удержал на лице прежнюю невозмутимость. Перед ним был не тот человек, которого он видел на фотографиях у Эллины. Вместо цветущего, уверенного в себе мужчины – осунувшийся, бледный, с усталыми глазами и синими кругами под ними. На нём висела серая роба с чужого плеча. Он шёл медленно, как будто каждое движение давалось усилием.
В тот момент Дорофеев понял: времени у них не так много. Слишком быстро чужая система ломает даже самых стойких. Данила сел на стул, тяжело опустившись, словно у него подкосились ноги после долгого, изнуряющего дня. Он поднял на Дорофеева глаза, в которых отражались усталость и недоумение. Взгляд был ясным, но немного потускневшим от того напряжения, которое он испытывал в этом месте.
– Вы кто? – тихо, сдержанно спросил доктор через переговорное устройство, пытаясь понять, с кем ему теперь предстоит говорить.
– Меня зовут Алексей Иванович Дорофеев, – ровно и спокойно произнёс полковник. – Я адвокат. Меня наняла доктор Эллина Родионовна Печерская. Она очень за вас беспокоится.
При упоминании имени женщины в глазах Данилы вспыхнул слабый, но отчётливый огонёк надежды. Лицо его слегка смягчилось, напряжение в плечах ослабло, хотя усталость оставалась видимой: руки опирались на стол, но при этом спина была прямой, а плечи – крепкими.
– Эллина… – сказал он тихо, почти шепотом, и в его голосе слышалась забота о том, что ей может быть плохо из-за происходящего. – Как она? У неё всё хорошо?
– С ней всё в порядке, – ответил Дорофеев уверенно, медленно, чтобы каждое слово стало опорой для собеседника. – Она ждёт новостей и верит, что мы с вами разберёмся во всём этом… – он подыскал нужное слово, – бардаке. Кстати, я ваш новый адвокат.
Данила на мгновение отвёл взгляд, словно собирая мысли, а затем снова поднял голову. В его взгляде уже не было растерянности, только усталость и настороженное ожидание.
– Но мне предоставили местного, государственного…
– Теперь я буду заниматься вашим делом. Данила Алексеевич, расскажите мне всё, – продолжил Дорофеев мягко, но твёрдо. – С самого начала. Не упуская ни одной детали. Мне нужно понять, что произошло и как действовать дальше.
Доктор Береговой сделал глубокий вдох, напряжение соскользнуло с плеч на секунду, и он начал рассказывать. Его голос был ровным, уверенным, но сдержанным, – как у человека, который держит себя в руках, несмотря на усталость и стресс. Он говорил медленно, стараясь передать последовательность событий, каждое движение и момент, который мог бы иметь значение. Дорофеев слушал, не перебивая, записывая короткими заметками ключевые детали. В комнате стояла тишина, нарушаемая только равномерным дыханием обоих мужчин и тихим гулом системы кондиционирования. Хотя физически, кроме них, тут
Каждое слово Данилы было чётким и взвешенным. Он рассказывал, не теряя достоинства, не пытаясь оправдаться, а просто воспроизводя события такими, какие они были, чтобы другой человек смог увидеть их глазами свидетеля, оказавшегося в водовороте непостижимой трагедии.