Вскоре прибежала Анна, заполошенная, испуганная. Посмотрела на Марью, на ее неестественно раскрасневшееся лицо.
- Я и фельдшерицу, и бабку Окулину позвала. Одно другому не мешает. Окуля то всю жизнь бабам помогает. Все знает, не хуже этой пичужки городской.
Роман кивнул головой. Оно и понятно, что двоим то спорее тут будет. Хоть Марья и говорила, что может это она надсадила спину, она и сама понимала, что родить собралась. Не первый раз, знает, как болит.
Роман взглянул на печку. Маленькие то ничего не понимают, а Саня уж что то соображал, глядел на мать. Ему и интересно было и страшно. Но любопытство все таки было сильнее.
- Саня, нечего тут пялиться. Задерни занавеску и носу не показывай, пока я тебе не велю. Мал еще.
Роман и сам куда-нибудь сейчас бы ушел. Только вот не мог оставить Марью с сестрой. От той никакого толку не будет. Про себя обругал и девчонку, и повитуху, что кошеляются долго. Анна то вон уж давно пришла.
Наконец в сенях послышался топот. Обе помощницы пришли вместе. Как будто дожидались одна другую. Может так и было. Фельдшерица то совсем молоденькая, боится.
Акулина стояла в сторонке. Как не крути, эта девчонка тут главнее ее. Разве что потом она пригодится. Роман нахлобучил на голову малахай, надел полушубок в котором на двор ходил, подошел к сестре и шепнул, что на дворе будет. Если что надо, так пусть крикнет его. Сам взял фонарь и отправился в амбар. Чтоб не маяться, он хоть муку пересыплет в лари. Мешки освободит. А уж завтра по светлу выхлопает их над соломой. Все скотине посыпка немного будет.
Он всю муку прибрал, по хорошему закрыл лари крышками. А Анна все его не звала. От нечего делать сходил к лошадям, открыл дверь в хлев, корова удивленно посмотрела на хозяина, чего это он в неурочное время то пришел. Лежит она да полеживает, жует свою жвачку. Овечек он и смотреть не стал. Вышел за ворота на улицу. Хоть бы какая душа мимо прошла. Все бы словом обмолвиться. Но улица была пуста.
Вернулся обратно во двор. Взял веник, промел на мосту, хоть знал, что там чисто. Но надо было что то делать, не стоять же столбом. По те разы как то все без него случалось. Придет домой, а дите уж готовенькое лежит возле матери. А вот нынче не получилось так.
В избу заходить тоже не дело. Чего он там только мешаться будет. Хоть бы Анна вышла, сказала чего. Сестра словно услышала его мысли. Выскочила накинув на плечи шаль.
- Роман, ты где?
- Да тут я стою. Чё там?
- Родился, парнишко родился. Пойдем в избу.
У Романа что то екнуло в груди. Уж как то Анна сказала это не так. Он не стал ничего переспрашивать, метнулся к двери. Фельдшерица и повитуха стояли возле Марьи. Роман скинул с себя полушубок, чтоб не напустить от него холода, подошел к кровати. Марья лежала вся в поту, мокрые волосы рассыпались по подушке. Рядом с ней лежал ребеночек, словно кулечек.
- Ну чё? Чё молчите то.
- Ой, Роман, - Марья всхлипнула. - Не жилец наш Витенька то. Возьми на руки, подержи хоть его.
Марья заплакала тихо, беззвучно сглатывая слезы. Видно даже пореветь у нее не было сил. Роман наклонился, неловко взял младенца на руки. Только сейчас он заметил, что тому вроде как воздуха не хватает. Он хватал его и замирал. Потом снова хватал.
- Он не заревел, как родился. - тихо сказала фельдшерица. - Тетка Акулина отшлепала его, вроде задышал. А все равно так и не роздышался.
- А чё с ним? Отчего так то? - Роман не стал говорить, что может они чего неладно сделали. Видел, что девчонка и так перепугана. А она сама не знала от чего. В медшколе, где она училась, говорили, что так бывает, что рождаются нежизнеспособные дети. И медики тут ничего не могут сделать. Кто знает, может сердце, а может легкие. Даже если бы и в больнице в городе это случилось, все одно бы не выжил. Не умеют еще таких выхаживать.
- Так бывает, - только и ответила девчонка. А бабка-повитуха эхом повторила, что сколько раз у нее такое было.
Акулина ушла. Делать ей тут больше было нечего. Девчонка сказала, что посидит около Марьи, посмотрит за ней.
- А ты Роман Иванович иди спать. Что тут делать то. Ребеночка то положи около Марьи. Около матери то ему не так страшно будет на тот свет уходить.
Девчонка вздрогнула от своих слов. Она не должна была такое говорить. Но что она могла сделать.
- А тебя то как зовут? - Роман совсем растерялся, не знал, что ему сейчас делать, что говорить. Марья хоть пореветь может. А ему мужику не пристало это.
- Меня Настя зовут. - тихо ответила девчонка.
На утро Роман вышел во двор. Ходил, присматривал, где бы доску подходящую взять. Нашел, сколотил горбик. Пусть все по людски будет. Настя задремала, сидя на лавке, привалилась к спинке кровати, на которой лежала Марья.
Марья лежала на спине, бездумно глядя в потолок. Слезы она все еще ночью выплакала. Не было у нее никаких слез. Иногда она протягивала руку к табуретке,. стоящей рядом, гладила холодный лобик ребенка, словно надеялась, а вдруг он теплый, живой. А потом снова бессильно опускала руку.
С самого утра начали приходить соседи. Акулина разнесла новость по всей деревне. Долго не прощались. Роман оставил Федосью, чтоб приглядела за Марьей, наказал Сане, чтоб присматривал за маленькими, чтоб те мать не донимали. А они с Анной повезли на санях младенца в последний путь.
Наверное, если бы это была девчонка, Марья бы не так горевала. А тут она так надеялась, что это будет Витя. Только вот он не захотел возвращаться на землю.
Федосья , как могла, успокаивала подругу. Говорила, что Богу виднее. Видно там одним ангелом стало больше. Нагрешить то он не успел.
Только долго горевать Марье некогда было. Так уж устроена деревенская жизнь. Лен чесать да прясть пришла пора. Шерсти со своих овечек настригли. Тоже чесать да прясть. Все успеть надо. С Покрова бабы начинали этим заниматься. Ходили с работой друг к другу на беседки вечерами. Вместе то все веселей.
Федосья да Павлина к Марье зачастили. Другие бабы к ней тоже захаживали. Сидят, руки работают, а языки чешут. Все сплетни деревенские переберут.
- Колхозники то милостыню пошли собирать, - начала как то Федосья. - Сама видела, как Матвеева Феня с ребятишками пошли по деревням. В своей то деревне видно стыдно просить, так по чужим пошли.
- Ох, Федосья, не осуждай людей то. Бабы то что, виноваты, что у них мужики такие беспутые. - возразила ей Марья.
- Ну не скажи. Феня то тоже хороша. Весь усад возле избы заростила. Грядки то посадить и без мужика можно. Чё на него надеяться. Да и девка старшая у нее кобыла уже. Тоже могла бы подсобить.
Марья не стала спорить с подругой. Ей всегда всех жалко было. Вот и сейчас жалела она ребятишек, которые голодают из-за лени беспутых отцов да матерей. Только ведь всех не накормишь.
Декабрь заметал деревню снегом. Стояли морозы. Голод потихоньку подкрадывался к людям. Марья уж давно пекла хлеб наполовину с травой. Картошку чистила только в похлебку. Очистки срезала тоненькие, а Анна все равно ворчала, что толсто чистит.
- Так ведь не выбросим. Корове пойдут. Ей ведь тоже надо хоть чего то на язык положить.
А Роман радовался, что отступились от людей с колхозами. Видно тоже поняли, что нельзя в такое время тревожить крестьян. И так чуть живы. Вот у них вроде и запас небольшой есть, а все одно голодно. А как живут бедняки то, у которых за душой ничего нет. Что же не помогают власти обездоленным.
Как то он поймал себя на мысли, что может и к лучшему, что Бог прибрал у них младенчика. Хоть страдать не будет. Тут же ужаснулся, это подумать только. Чего в голову пришло. Все одно, прокормили бы и его.
Задумался Роман, как жить дальше будет. Решил, что даст Бог, доживет он до следующей зимы, пойдет на заработки. В деревне мужики частенько уходили на заработки. Работы зимой поменьше, бабы справляются. Зато в городе можно денег заработать. Но Роман решил, что не в город он пойдет, а в марийскую сторону, в деревни. Возьмет свою швейную машинку, утюг и попробует шитьем заработать.
И что он раньше до этого не додумался. Ведь шить то он умеет. Это Марья машинки боится. А его отец научил. Он чего хочешь сошьет.