Часть 9. Глава 112
– Эллина Родионовна, добрый день, – звучит в трубке знакомый баритон полковника Дорофеева. – Есть новости. Не самые радужные, но и не безнадежные.
– Очень внимательно слушаю вас, Алексей Иванович, – отвечаю ровно, стараясь не торопиться. Телефон теплый от руки, и всё же держу его так крепко, словно это последняя нить, связывающая меня с Данилой и Машей. Мозг лихорадочно перебирает варианты, отгоняя самые страшные, но они назойливо лезут в голову, заставляя сердце сжиматься от дурных предчувствий. Только поддаваться им, конечно, я не стану. Это не в моём характере, да и положение будущей мамочки обязывает.
– Я готов взяться за это дело, – произносит Алексей Иванович безо всяких вступлений. – Только что говорил со старым товарищем, который много лет служил в Интерполе, в Осло, а теперь числится у них консультантом. Так вот, информация ваша подтвердилась. Доктор Данила Береговой действительно арестован.
Медленно закрываю глаза, стараясь удержать дыхание ровным. Это слово – «арестован» – слишком сухое и жесткое, напоминает клубок ржавой колючей проволоки, оно не хочет сочетаться с образом человека, которого я знаю. Передо мной встает Данила: мягкая улыбка, сдержанная вежливость, тихий голос врача, который успокаивает даже самых тревожных пациентов. И всё это вдруг будто перечеркнуто одним холодным, бездушным словом, которое эхом отдается в висках.
– За что?! – спрашиваю негромко, и собственный голос кажется мне надтреснутым. – Неужели Данила в самом деле… сделал что-то с Машей? – от одного вопроса становится жутко.
– Нет, Эллина Родионовна. Всё несколько сложнее. Насчёт доктора Званцевой мой знакомый ничего не знает. Данилу Алексеевич подозревают в убийстве местного жителя, – отвечает Дорофеев. – Подробностей это происшествия почти нет. Согласно норвежскому Уголовно-процессуальному кодексу, на начальном этапе следствия полиция крайне неохотно делится информацией. Впрочем, ничего удивительного, я их прекрасно понимаю, наши такие же. Да, но известно только, что тело нашли в доме, хозяин которого также владел частной пристанью и катером. И этот самый катер арендовал некий человек, связанный с Марией Званцевой.
– В каком смысле?
– Вроде бы их видели вместе садящимися на этот катер. Потом оба пропали. Плавсредство позже нашли, а вот людей на нём не оказалось.
Я прижимаю свободную руку к подоконнику. Холодное стекло под пальцами будто удерживает меня на месте, не дает рассыпаться на части. За окном кипит жизнь – люди спешат по делам, машины тянутся по проспекту, ветер гонит опавшие листья по тротуару. Всё продолжается как обычно, и только я знаю: где-то там, в другой стране, мой друг сидит за решеткой, обвиненный в том, чего он не мог совершить. А близкая подруга вообще пропала. Эти мысли обжигают, кажутся нелепыми.
– То есть вы хотите сказать, что о Маше совсем ничего не известно? – спрашиваю осторожно, стараясь, чтобы голос не изменился, не выдал нарастающую внутри тревогу. «Элли, спокойно, держись», – мысленно призываю себя.
– Пока ничего, Эллина Родионовна, – Дорофеев делает паузу, будто проверяя, выдержу ли я. – Но выясню. Сегодня же лечу в Норвегию.
Я отвожу взгляд от окна. Его решительность поражает: говорит так просто, будто речь идет о рутинной поездке куда-нибудь в пределах Ленинградской области, а не о срочном вылете в другую страну ради спасения человека.
– Так скоро? Да, но как же… виза и всё прочее?
– А чего ждать? – в голосе полковника сквозит привычная уверенность. – Виза у меня есть, мы с женой недавно были на отдыхе, так сказать, за пределам. Билет уже куплен. После завтра буду в Осло.
– Но ведь это чужая страна… – произношу, будто собираясь отговорить Алексея Ивановича от опасного шага, хотя в глубине души приветствую его решительность обеими руками. – Вас могут и не допустить к делу.
– Посмотрим, – отвечает он совершенно спокойно, даже чуточку насмешливо. – Представлюсь адвокатом. Удостоверение у меня есть, официальное. После выхода на пенсию иногда практикую, так, для души. Закон в Норвегии достаточно гибкий: при наличии подтверждающего полномочия документа иностранный адвокат может представлять интересы своего соотечественника. Может, потребуют привлечь местного защитника для соблюдения формальностей, так и это не беда, найду на месте, в Осло много юридических контор, работающих с иностранцами. Главное, что я доберусь до Данилы Алексеевич и поговорю с ним по душам. Пойму, что там на самом деле произошло. Ключевой момент, чтобы он не наделал ошибок, пока общается с тамошними следователями. Ну, это тоже ничего. Научу, как правильно отвечать на вопросы. В том числе самые каверзные. Уж в этом деле у меня опыт огромный.
Я снова прислоняю лоб к стеклу. Оно холодное, и это помогает удержать лицо неподвижным, а голос ровным.
– Алексей Иванович, – говорю тихо, и каждое слово идет с усилием, продираясь сквозь ком в горле. – Я не знаю, как вас благодарить. Я… переведу вам деньги за поездку, сколько нужно и даже больше, только скажите…
– Ну что вы, право слово, Эллина Родионовна. Какие деньги? – мягко, по-отечески отзывается Дорофеев, и вновь слышу в его интонации едва заметную улыбку. – Мне от вас будет нужна только одна услуга. Так сказать, в рамках служебных полномочий, хотя их, вероятно, придётся немного превысить. У супруги моей в последнее время ноги начали побаливать. Да и возраст уже, сами понимаете, мы с ней давно не юные создания. Хотелось бы её обследовать основательно, не по верхам. А то сами знаете, через поликлинику по месту жительства это растянется на месяцы. Одного УЗИ ждать около трёх недель. У вас, я слышал, такие возможности…
Я на мгновение теряюсь, слова Алексея Ивановича застают врасплох. Готовилась выложить кругленькую сумму, – еще за поиск родителей не отблагодарила Дорофеева как следует, стыдно! – а он вместо этого сам обращается за помощью. Просто, душевно, по-человечески. Эта простая, земная просьба на фоне происходящего с Данилой и Машей кажется чем-то нереальным. А потом меня накрывает такая волна благодарности, что перехватывает дыхание. Всё напряжение последних часов, ожидание страшных новостей вдруг прорывается наружу, и я едва удерживаюсь, чтобы голос не дрогнул. Дорофеев – он не человек, а какой-то… спасательный круг!
– Господи, Алексей Иванович!.. Дорогой вы мой человек! Да я… я сделаю всё, что в моих силах, что угодно для вас с супругой! – произношу поспешно, но с твердостью, которой сама от себя не ожидала. Сейчас это единственное, что могу в себе контролировать, да и не хочется срываться ни в панику, ни в треволнения. – Вашу супругу положим в самую лучшую палату, обеспечим прекрасных специалистов, любые обследования в любое удобное для вас время. Только скажите, когда. Считайте, что всё уже устроено.
– Вот и славно, – удовлетворённо говорит Дорофеев. – Я и сам не знал, как к вам с этой просьбой подступиться. А тут случай представился. И, кстати… поздравляю вас с новой должностью. Видел по телевизору: в новостях упоминали. Главный врач такой клиники – это серьёзно.
Смущаюсь, словно девчонка. На секунду чувствую, как краска приливает к щекам. Еще неделю назад это назначение было вершиной моей карьеры, предметом гордости. А теперь… мне почему-то совестно перед Дорофеевым, а почему не знаю.
– Спасибо, Алексей Иванович. Но… сейчас всё это кажется каким-то далеким, неважным. Вся эта суета, статус, кабинет с видом на центр города – всё это ничто по сравнению с тремя жизнями, которые сейчас в опасности.
– Тремя? Почему тремя? – удивляется Дорофеев.
– Совсем забыла вам сказать: Маша Званцева беременна.
– Ого… – вырывается у Алексея Ивановича, но он тут же берёт себя в руки и говорит спокойно и твёрдо:
– Ничего, Эллина Родионовна, – его голос становится тем самым гранитом в основании памятника Петру Великому, воспетому Пушкиным. – Прорвёмся. Вы главное – держитесь. И ждите моего звонка. Как только что-то прояснится, я сразу выйду на связь.
Мы прощаемся, и тишина кабинета наваливается тяжёлым, душным покрывалом. Я ещё долго стою у окна, сжимая в ладони остывший телефон, ставший бесполезным куском пластика. Внизу, на улицах, кипит обычная дневная питерская жизнь: шагают по своим делам люди, ползут в пробках машины, сверкают огни витрин. Этот равнодушный, вечный городской муравейник кажется декорацией к чужому спектаклю, в котором для моей беды нет места. Смотрю на всё это, будто пытаясь через сотни километров, через суету улиц заглянуть туда, в холодную норвежскую тюрьму, где сейчас Данила.
В душе борются два чувства: холодный страх, ледяной и упрямый, и робкая, но горячая надежда, словно крохотный огонёк в ветреную ночь. Надежда на этого удивительного, немногословного человека, бывшего полковника УГРО, который, не раздумывая, бросился на помощь почти чужим людям, попросив взамен лишь то, что было в моих силах. Он не торговался, не набивал цену.
– Господи, – произношу вслух, глядя в облачное небо. – Дай Бог Алексею Ивановичу и его супруге здоровья!
И я понимаю: всё, что мне остаётся, – ждать и верить. В то, что Дорофеев, с его связями и стальной хваткой опытного ленинградского опера, сумеет распутать этот дьявольский узел, сплетенный из чужих ошибок, злого умысла или нелепой случайности. А я исполню каждое своё обещание. Забота о его жене станет моим личным вкладом в спасение Данилы и Маши, воплощенной в действии моей молитвой за их возвращение.
***
Дорога от Санкт-Петербурга до Хортена оказалась долгой и изматывающей даже для полковника Дорофеева, привычного к командировкам и поездкам. Сначала семичасовая поездка на поезде, отошедшего от Московского вокзала, до Таллина. Потом еще столько же времени пришлось потратить на автобусное путешествие до Стокгольма. И лишь оттуда на пароме Алексей Иванович добрался до Осло.
Эти несколько часов, проведённых внутри огромной стальной махины, удивили Дорофеева безупречной точностью расписания и почти нереальным комфортом. Мягкие, глубокие сиденья, абсолютная тишина, нарушаемая лишь едва слышным гудением ходовой установки, безукоризненно вежливые, погруженные в себя попутчики – всё это выглядело так, словно он оказался не в реальном мире, а в какой-то рекламной картинке идеальной жизни. За окнами, покрытыми мелкими каплями морской воды, медленно проплывали аккуратные, будто игрушечные пейзажи: ухоженные зелёные холмы, ровные, как по линейке, крошечные по российским меркам поля, свинцово-серые фьорды, над которыми неподвижно нависали тяжёлые облака. Ярко-красные деревянные домики с белоснежными наличниками стояли на фоне густых, тёмных лесов. Полковнику казалось, что там, в этих домах, жизнь течёт спокойно, предсказуемо и размеренно, как в старинной пасторальной открытке.
Но идиллическая картина лишь усиливала внутреннее напряжение Алексея Ивановича. Всё его внимание было сосредоточено на предстоящем деле, сложном и запутанном. Он снова и снова прокручивал в голове ту скудную, обрывочную информацию, что удалось собрать: убийство, дом с частным причалом на берегу фьорда, двое бесследно пропавших людей, одна из которых – доктор Мария Званцева…
Все эти детали складывались в какую-то дикую, неправдоподобную мозаику, которая никак не вязалась с образом врача. Береговой в представлении полковника, сформированного благодаря рассказу Эллины Печерской, оставался человеком интеллигентным, сдержанным, способным долго и терпеливо объяснять непонятливому пациенту тонкости лечения, и неспособным на хладнокровную расправу. Тем более с собственной женой. К тому же беременной. Это вопиющее несоответствие не давало покоя, заставляя искать иное объяснение. «Что-то здесь не так, – упрямо повторял себе Алексей Иванович. – Должна быть ошибка. Или провокация».
«А может быть, Званцева поехала в Хортен лишь формально затем, чтобы разобраться со сгоревшим наследством тётки? – задумался Дорофеев. – Кстати, тоже мутная история. Чтобы в благополучной Норвегии вдруг, ни с того ни с сего, целый особняк выгорел дотла. Надо бы разобраться. Так вот. На самом деле Званцева отправилась не только за этим. Предположим, встретила тут…