Часть 9. Глава 111
…артиллерии, доносившимся откуда-то из-за леса. Звук был тяжелым, он перекатывался по ночному небу, как отдаленная гроза, но каждый его раскат отзывался в груди холодным предчувствием. А между этими ударами наступала вязкая, давящая тишина, в которой собственное дыхание казалось оглушительным.
Раненый на импровизированных носилках тихо стонал, его дыхание срывалось, он жадно хватал ртом воздух, словно тонул в этой неподвижной тьме. Валя то и дело склонялась над ним, нащупывала тонкую ниточку пульса на запястье, поправляла пропитанные кровью повязки. Она шептала ему какие-то бессвязные, короткие слова, скорее для того, чтобы убедить саму себя, что он всё ещё здесь и по-прежнему отчаянно цепляется за жизнь. Каждый его болезненный вздох был для неё безмолвным приказом: он здесь, а значит, они должны двигаться дальше.
– Эй… сестричка, – хрипло выдавил он, и Валя вздрогнула: до этого он почти не разговаривал, только стонал. – Ты… ты меня слышишь?
– Слышу, – мягко ответила она, наклоняясь ближе, – держись, родной, мы тебя вытащим.
– Позывной мой… Киль, – он усмехнулся, но улыбка вышла болезненной. – Когда-то, на заводе, так звали. Я сварщиком был… на судостроительном. Суда собирали для речного флота. Красота была… искры сыплются, металл поёт, и думаешь: вот оно, дело жизни.
Он замолчал, отдышался. Грудь его тяжело поднималась и опадала, каждый вдох давался с трудом.
– А потом, – продолжил он, – заказы кончились. Завод встал. Сначала людей по домам в отпуск, потом сокращать начали, так и кончилась наша судоверфь имени Кирова… Я тоже думал, что найду что-то, но куда? Хотел ведь по своей части, судостроительной. Всё пусто. А тут – объявление о службе по контракту попалось. Вот я и здесь… вместо искр сварки – осколки.
Валя слушала, и сердце её сжималось. Ей хотелось сказать что-то утешительное, но слова застревали. Она только сжала его ладонь, пытаясь передать тепло и робкую уверенность, что всё не так уж плохо.
– Знаешь, Киль, – сказала она наконец, – мы всё равно тебя дотащим. У тебя ещё будут искры. Только не от снарядов. От сварки, от работы. Ещё вернёшься, и снова зажжёшь металл.
Он хрипло засмеялся, хотя смех тут же перешёл в кашель.
– Хорошая ты… если выберусь – приходи на завод. Я тебе сварочный шов покажу, такой, что любоваться будешь. Как ювелирка, честное слово. И вообще… я из металла что хочешь сварить могу.
Валя почувствовала, как в груди стало теплее. Даже здесь, среди треснувших плит и запаха пороха, человек мечтал не о героизме, не о подвиге, а о простом деле, от которого осталась жизнь до того, как он здесь оказался.
Костя бесшумно подсел к медсестре. Он выглядел измотанным, но в его фигуре чувствовалась внутренняя собранность. В полумраке глаза Студента блестели лихорадочно, и взгляд был устремлён не на неё, а куда-то сквозь разрушенные стены, в самую сердцевину ночи.
– Знаешь, – начал он почти шепотом, словно боялся потревожить затаившуюся тьму, – я вот раньше в книжках про Великую Отечественную читал. Там всегда писали, что самое жуткое – это атака, рукопашная, кровь… И это понятно, когда враг прямо перед тобой. Но на самом деле оказалось, что страшнее всего – вот эта тишина. Когда просто сидишь и ждешь, что через секунду что-то рухнет тебе на голову, и совершенно не знаешь, увидишь ли ты следующий рассвет.
Валя молчала, вслушиваясь в его тихий голос и понимая, что парень говорит не только об этой конкретной ночи. Эта тишина обладала собственным весом, она давила на плечи, проникала внутрь, и в ней медленно трепетало всё человеческое. Она была тем жутче, потому что в ней гнездилась неизвестность, а неизвестность – враг куда более страшный, чем тот, у которого есть лицо и оружие в руках.
– В тишине всё слышно, – наконец произнесла Валя, и её голос прозвучал хрипло. – Даже собственные мысли. А они порой такие… громкие.
Костя криво усмехнулся, но в его мимике не было и тени веселья.
– Мысли, да. С ними справиться сложнее, чем с любым дроном. Тот хотя бы жужжит – и сразу ясно, что смерть где-то рядом. А тут сидишь и сам себя изнутри мучаешь. То ли вернёшься, то ли… – он замолчал, переводя взгляд на тяжёлого раненого. Тот перестал стонать, его дыхание стало хриплым и прерывистым. Казалось, любое неосторожное слово способно оборвать эту хрупкую нить.
Вдруг рядом, в полутьме, хрипловато заговорил второй «трёхсотый» – тот, что получил пулю в бедро. Он прислонился к стене, лицо бледное, но глаза оставались живыми.
– Мысли, говорите? – пробормотал он устало. – Это да, но знаете, ребята, я вам так скажу. Прав был то ли Платон, то ли Сократ: «Я мыслю, значит, существую». Ну, а коли так, и нечего пугаться. Бывают вещи похуже.
– Какие, например? – спросил Студент.
– Позывной мой Шрифт. Печатник я был… в большой типографии. Полиграфию выпускали. Журналы, буклеты, газеты, листовки, календари и так далее. Любил запах свежей краски, шелест листов. А потом последняя газета закрылась, и оказалось, что ничего не надо никому: все ушли в интернет. Вот и оказался я тут.
Он тяжело втянул воздух, замолчал, вспоминая жизнь, которой больше нет. Валя подошла, осторожно поправила повязку на его бедре. Пока возилась, Костя посмотрел на него и тихо сказал, с легкой улыбкой, которая в этом аду звучала почти как чудо:
– Знаешь, Шрифт, никогда не поздно освоить что-то новое. Даже если весь мир перешёл в интернет. Ты всё ещё можешь найти своё место, что-то, что будет твоим, и снова почувствовать, что живёшь.
Раненый хрипло улыбнулся, уголки губ дрогнули от боли, но в глазах загорелась крошечная искра надежды:
– Может, ты и прав, пацан… – пробормотал он. – Главное, чтобы ноги держали.
Костя перевёл взгляд на медсестру, потом снова на первого «трёхсотого». Он почувствовал, что вся эта ночь, весь этот ад с взрывами и дроном, в которых они едва выжили, обретает смысл: пока есть кто-то, способный держаться, пока есть кто-то ждущий дома, отыщутся и силы тащить носилки дальше.
Они снова замолчали, прислушиваясь к тому, как ветер тоскливо завывает в трещинах кирпичных стен. Тишина больше не казалась мертвой. Она была живой, наполненной дыханием остывающей земли и далекими, затухающими ударами. И в этом гулком безмолвии они сидели совсем рядом, здесь и теперь самые близкие друг другу люди, согретые лишь хрупким осознанием того, что они еще дышат и могут слышать друг друга.
Утром они двинулись дальше. Серое, безжалостное небо висело так низко, что, казалось, наваливалось на плечи, заставляя инстинктивно сгибаться к земле. До своих оставалось всего с пяток километров, но это расстояние превратилось в бесконечный, мучительный путь, растянувшийся, как целая жизнь.
Первым препятствием стало минное поле. Оно не имело четких границ, не было отмечено ни знаками, ни лентами – просто земля, истерзанная воронками и поросшая редкими, выжженными клочьями травы. Каждый шаг здесь был подобен приговору, который мог быть приведен в исполнение в любую секунду. Приходилось двигаться по кочкам, тщательно проверяя сначала взглядом, а потом ботинком каждый сантиметр земли, затаив дыхание, чтобы избежать резких движений.
Дед шел впереди, осторожно, с той привычной хмурой сосредоточенностью, которая появлялась у него всякий раз, когда жизнь висела на волоске. Он выбирал путь, делая скупые жесты рукой, указывая, куда ставить ногу. Костя и Валя следовали за ним, неся носилки, словно драгоценную, но невыносимо тяжелую ношу. Второму раненому пришлось ковылять самостоятельно последним.
Дважды им пришлось замереть: первый раз, когда Валя заметила в траве зловещий блеск металлической дуги – полуоткрытую челюсть противопехотной мины; второй – когда Костя едва не оступился на осыпающийся край воронки. Каждая такая остановка растягивала время до бесконечности, но всё-таки перебраться удалось без потерь, а главное – сверху никто не пытался до них дотянуться.
Преодолев минное поле, члены группы столкнулись с буреломом. Здесь лес, казалось, сам восстал против людей: вырванные взрывами корни и поваленные крест-накрест стволы образовали непроходимую стену. Сквозь обугленные сучья торчали рваные клочья коры, в воздухе стоял запах гари и сырости. Приходилось карабкаться, передавая носилки из рук в руки и поднимая их над головой. Валя оступилась и содрала кожу на ладони, – тактическая перчатка лопнула, не выдержав напряжения, – но даже не взглянула на рану, лишь стиснула зубы и продолжила путь. Ноги дрожали, руки не слушались, но она знала: останавливаться нельзя. Каждая секунда промедления давала врагу шанс заметить их, нанести удар с неба или накрыть артиллерией.
Когда сквозь деревья показалась передовая позиция наших войск, сердце Вали болезненно сжалось. Она почти поверила, что они добрались. Но именно в этот момент над головой раздался зловещий, жужжащий гул. Сначала один, потом второй. Дроны. Фэпэвишки, те самые, что охотятся за всем живым. Они зависли в воздухе, словно стервятники над падалью, а затем, будто почуяв их слабость, ринулись вниз.
– В канаву! – рявкнул Дед.
Они бросились в сторону, волоча за собой носилки и падая в глинистое русло пересохшего ручья. Дроны вошли в пике. Один из них врезался в землю совсем рядом, и мир разорвался на части. Гул, вспышка, и комья грязи взлетели в воздух. Взрывная волна отбросила их, Валя ударилась плечом о корягу, и дыхание перехватило. В ушах звенело, перед глазами плясали белые искры. Она ощупала себя – цела. Костя стонал, держась за плечо: сквозь ткань просачивалась кровь, но он был жив.
Дед поднялся первым. Его лицо, черное от земли и копоти, выражало ярость, но глаза горели решимостью. Он выхватил автомат из грязи и крикнул, словно возвращая их к жизни:
– Вперёд! Ещё шаг – и мы дома!
Валя помогала Килю идти рядом. Он держался за её плечо, шатался, каждая попытка сделать шаг давалась ему с усилием. Боец тяжело дышал, от чрезмерных усилий сводило здоровую ногу, руки дрожали, но он упрямо двигался, стиснув зубы. Валя шла рядом, поддерживая его, подталкивая, удерживая от падения, а порой и сама цепляясь, чтобы не свалиться.
Тем временем Дед и Костя несли на носилках второго раненого, Шрифта. Каких усилий им это стоило, медсестра могла только догадываться. Представляя себя на месте мужчин, она подумала, что не сумела бы. Всё-таки «трёхсотый» – мужчина килограммов под восемьдесят, да плюс снаряжение.
Валя с «Килем» шли рядом, и каждый шаг был как бой с самим собой. Её ноги горели, руки не слушались, сердце колотилось так, что казалось, оно выскочит наружу. Ветер поднимал в лицо копоть и пыль. Она слышала, как позади внезапно возникший грохот снарядов стал рвать землю, а стоило на миг оглянуться, увидела, как взрывы подбрасывают куски глины и корней. Но впереди уже виднелись силуэты своих. Несколько бойцов, выбравшись из укрытий, кинулись им навстречу.
Валя подхватывала Киля каждый раз, когда его колени подкашивались. Он стонал от боли, тяжело повисая на плече медсестры. Но оставалось совсем немного, – вот-вот уже, и окажутся среди своих, а там можно будет и отдохнуть.
Дед и Костя тащили носилки со Шрифтом, сгибаясь, преодолевая грязь и выступы земли. Каждый их шаг давался ценой силы, которую казалось уже невозможно собрать. Но они не останавливались, не могли – позади враг, впереди свои. И вот, наконец, последний рывок. Валя с Килем идут, сцепившись, Дед и Костя с тяжёлым раненым… Наконец, до них добежали незнакомые бойцы. Сразу четверо схватили носилки, двое отцепили Парфёнову от Киля и, чуть не от земли его ноги отрывая, потащили к окопам. Медики поспешили за ними.
Вскоре они оказались на дне широкой траншеи. Только тогда Валя позволила себе рухнуть рядом с Дедом и Студентом на доски, закрывающие земляное дно. Гул в ушах постепенно стихал, уступая место гулкому биению сердца. Она не чувствовала усталости, ни боли, ни страха – только пустоту, в которую можно было провалиться и наконец перестать держаться. Но главное – они живы. Добрались.
Позади, словно в подтверждение этого чудесного спасения, грохот разрывов сместился в сторону. Над траншеей повисла хрупкая, зыбкая тишина, такая, что казалось, она сама держит их, оберегает от следующей волны. Валя слышала только тяжёлое, надсадное дыхание Кости и Деда.
– Ну, вот и добрались, – сказала медсестра.