(основано на реальной истории)
Алина сидела за столом и смотрела, как свекровь разливает по рюмкам коньяк. Пятьдесят пять лет мужу Людмилы, юбилей, гости, салаты в хрустальных вазочках. Маша спала в коляске у окна — четыре месяца, наконец-то научились укладывать без часового укачивания. Алина боялась пошевелиться, чтобы не скрипнул стул.
— Ну что, за именинника! — провозгласил Данил, поднимая рюмку.
Он был весёлый, раскрасневшийся. Шла третья рюмка. И похоже это было только начало. Алина пригубила вино — кормила грудью, больше бокала нельзя. Голова гудела от усталости. Вчера Маша проорала всю ночь, колики опять. Данил спал в соседней комнате, утром ушёл на работу, даже не спросил, как ночь прошла.
— Слушайте, слушайте! — Данил постучал вилкой по бокалу. — Я тут вспомнил историю про мою жену!
Алина напряглась. У неё похолодело внутри.
— Приезжала её мама, помогать с ребёнком, да? — Данил повернулся к гостям, улыбаясь. — Так вот, теща с внучкой на кухне спали, а моя-то...
Он сделал театральную паузу.
— ...Моя-то в зале устроилась! И знаете что? Беруши в уши засунула! И спала себе преспокойно, пофиг на ребёнка!
За столом засмеялись. Кто-то сказал: «Ну ты даёшь!» Свекровь Людмила округлила глаза и покачала головой, мол, вот это да.
— Данил, — тихо произнесла Алина.
— Да ладно, чего! — Он махнул рукой. — Нормально же, с юмором!
Кулаки под столом сжались так, что ногти впились в ладони. В груди разливался холод, поднимался к горлу. Маша всхлипнула во сне, и Алина вскочила, схватила малышку.
— Нам пора, — бросила она.
— Да куда пора, посиди ещё! — Свекровь попыталась её удержать за локоть.
— Пора.
Голос прозвучал так, что никто не посмел возразить.
***
Данил нагнал её у подъезда, когда она уже катила коляску к остановке.
— Алин, ты чего? Обиделась, что ли?
Она остановилась. Повернулась. И он увидел её лицо — белое, с красными пятнами на щеках, глаза блестели.
— Ты понимаешь вообще, что сказал?
— Да брось, это же шутка была! — Он попытался улыбнуться. — Все смеялись!
— Шутка?!
Голос её сорвался на крик. Маша заплакала в коляске, но Алина не могла остановиться.
— Шутка?! Я четыре месяца не сплю! ЧЕТЫРЕ месяца! Ты хоть раз ночью вставал к ней? Хоть раз?!
— Я работаю! Мне рано утром...
— А мне на пары в восемь! — Она шагнула к нему, ткнула пальцем в грудь. — Я сдаю сессию! Я диплом пишу! И при этом я кормлю её каждые два часа, я меняю подгузники, я качаю её по ночам, когда у неё живот болит, а ты спишь! Ты спишь, и ничего вокруг не замечаешь!
— Алина, тише, люди смотрят...
— Пусть смотрят! — Она замахнулась и ударила его по плечу. Слабо, но он отшатнулся. — Пусть все видят, какой ты! Одну ночь! Одну ночь мама мне дала поспать! Потому что я уже галлюцинации ловить начала! А ты при всех, при твоей мамаше, которая и так на меня косо смотрит, говоришь, что мне пофиг на ребёнка?!
Голос сорвался в рёв. Она ударила его снова, по руке, потом по груди. Бестолково, истерично.
— Ты вообще думал, как это звучит?! Все решили, что я мать какая-то...
— Алин, прости, я не подумал...
— Не подумал! — Она схватила его за куртку. — Не подумал, что я не сплю месяцами?! Не подумал, что твоя мать каждый день названивает и спрашивает, почему я бледная, почему квартира не убрана?! Не подумал, что мне двадцать лет, и я иногда не знаю, как дожить до завтрашнего утра?!
Слёзы полились по лицу. Маша орала в коляске. Данил стоял, опустив руки, и его лицо медленно менялось — от растерянности к чему-то другому, похожему на ужас.
— Я... Господи, Алин, я не хотел...
— Заткнись, — прошипела она. — Просто заткнись.
Она развернула коляску и пошла прочь. Он не пошёл за ней.
***
Тогда, четыре месяца назад, когда Машу принесли из роддома, Алина думала, что справится. Все справляются, значит, и она справится. Бабушки помогают — мамина мама и Данилова. Данил работает, но вечерами дома. Наладят режим, и всё будет хорошо.
Но режима не было.
Маша орала. Орала днём, орала ночью. Грудь брала через раз, выгибалась, краснела. Педиатр говорила: «Колики, пройдёт». Но когда пройдёт? Через месяц? Два? К восемнадцатилетию?
— Алин, ну дай мне поспать, — бормотал Данил, когда она в третий раз за ночь вставала к кроватке. — Мне завтра на объект, мне за руль...
— Хорошо, — шептала она.
И шла качать Машу на кухню, чтобы он не слышал плача.
Утром — пары. Конспекты, которые не лезли в голову. Однажды она заснула прямо на лекции, и сокурсница Катя растолкала её за секунду до того, как преподаватель это заметил.
— Алин, ты как? — спросила Катя после. — Ты синяя вся.
— Нормально, — соврала Алина.
Бабушки помогали. Данилова мама Людмила приходила три раза в неделю, сидела с Машей пару часов. Но каждый раз добавляла что-то вроде:
— Вот я со своими справлялась, и без памперсов этих ваших, и мужа с утра до ночи не было. А ты что, не можешь?
— Справляюсь, Людмила Ивановна.
— Ну-ну. Только смотри, чтобы муж не на стороне искал внимания. Мужчина должен дома в чистоте жить, борщ горячий есть, а не на бутербродах.
Алина молчала. Борщ. Она последний раз нормально готовила... даже не помнит когда. Данил покупал салаты, шаурму или пельмени.
— Ты меня совсем не слышишь, — сказал он однажды вечером, когда она, не раздеваясь, рухнула на диван после университета.
— Слышу, — пробормотала она, закрыв глаза.
— Я говорю, что у меня сегодня аврал был. Прораб орёт, заказчик бесится...
— Угу.
— Алина! — Он повысил голос. — Я с тобой разговариваю!
Она открыла глаза. Посмотрела на него.
— Данил, я не спала сутки. Ровно со вчерашнего вечера. Маша ревела без остановки. Я её в три утра в ванну с тёплой водой сажала, чтобы хоть как-то успокоить. Потом в восемь утра на автомате до универа, сейчас обратно. Я ещё курсовую дописать должна. Что ты хочешь от меня?
— Чтобы ты меня слушала! — Он был искренне обижен. — Я же не виноват, что ты устала!
Тогда она не ответила. Просто повернулась к стене.
Мама приехала на пятом месяце. Вера Петровна, круглолицая, с натруженными руками и вечно озабоченным взглядом.
— Алинка, — сказала она, обняв дочь в прихожей. — Ты вся какая-то... прозрачная.
— Нормально я, мам.
— Ложись спать. Сейчас же. Я с Машкой.
— Но она ночью...
— Я знаю, что ночью. Я троих вырастила. Ложись в зал.
Алина не спорила. Легла в зале, вставила в уши мягкие оранжевые беруши. И провалилась в темноту так глубоко, что проснулась только в полдень. Первый раз за четыре месяца она спала шесть часов подряд.
Данил увидел беруши на тумбочке, когда пришёл с работы.
— Это что?
— Мама дала, чтоб я поспала.
Он хмыкнул.
— Удобно тебе.
Тогда она не обратила внимания. А зря.
***
Утром после скандала Данил встал раньше обычного. Алина не спала — лежала, уставившись в потолок, пока Маша сопела в кроватке. Он заглянул в комнату, постоял в дверях.
— Кофе будешь?
— Не хочу.
— Алин...
— Иди на работу.
Он не ушёл. Сел на край кровати, потёр лицо руками.
— Я понял, что облажался. Честно. Я всю ночь думал.
Она повернула голову, посмотрела на него.
— И что надумал?
— Что я... — Он замялся. — Что я эгоист. Ты права. Я не вставал по ночам. Я думал, что если я работаю, то имею право спать. А ты... ты же учишься и с ребёнком сидишь, это вообще как?
— Никак, — сухо ответила она. — Это вообще никак.
— Прости.
Слово повисло в воздухе. Алина села, обхватила колени руками.
— Данил, ты понимаешь, что ты не просто пошутил? Ты унизил меня. При всех. При твоей матери, которая и так меня за плохую жену держит.
— Мама не...
— Держит. Я не дура, я вижу, как она смотрит. Как будто я тебя недостойна. И ты вчера ей это подтвердил. Все подумали, что я, пока мать с ребёнком мучается, в соседней комнате сплю и мне всё равно.
— Но это же не так!
— Мне-то что с того, что не так?! — Голос её дрогнул. — Они-то так подумали! И теперь эта история будет жить. "А помнишь, как Данилова жена с берушами спала?" И я ничего не смогу доказать.
Данил молчал. Потом протянул руку, коснулся её плеча.
— Я исправлюсь. Буду вставать по ночам. Буду помогать больше.
— Ты не понимаешь, — тихо сказала она, отстранившись. — Дело не только в помощи. Дело в том, что ты меня не видел. Четыре месяца ты не видел, что я разваливаюсь на части. А когда увидел, то сделал из этого шутку.
— Я больше не буду.
— Это ты сейчас так говоришь. Потому что я тебе вчера сцену устроила. А если бы не устроила? Ты бы дальше считал, что у меня всё нормально, да?
Он не ответил. Она видела, как он подбирает слова, пытается что-то возразить, но всё бестолку. Наконец он сказал:
— Я люблю тебя. И Машу.
— Я тоже, — устало ответила Алина. — Но пойми, что вчера ты сломал что-то. Не знаю, как это назвать. Доверие, что ли. Я думала, что ты на моей стороне. Всегда. А оказалось, что нет.
— На твоей стороне, — твёрдо сказал он. — Клянусь. Просто я... дурак. Я не понимал, как тебе тяжело. Но теперь понял. И буду другим.
Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.
— Посмотрим.
***
Алина мыла посуду, когда Данил вошёл на кухню. Маша сидела за столом, раскрашивала картинку — четыре с половиной года, вихрастая, шумная. Диплом давно защищён, работа найдена, жизнь вошла в колею.
— Ужинать будешь? — спросила Алина, не оборачиваясь.
— Буду. Что там?
— Курица с овощами.
— Отлично.
Он сел напротив дочери, посмотрел на её рисунок.
— Кто это?
— Принцесса! — гордо объявила Маша. — А это её замок!
— Красиво.
Алина вытерла руки полотенцем, поставила на стол тарелки. Сели ужинать. Обычный вечер. Тихий, спокойный. Никаких скандалов. Данил сдержал слово — они не ссорились. Совсем. Четыре года. С того самого дня.
Но иногда Алина ловила себя на том, что молчание это не от счастья, а от усталости. От нежелания снова что-то выяснять. Данил помогал с Машей, готовил по выходным, не жаловался на быт. Идеальный муж, если подумать.
— Как работа? — спросил он.
— Нормально. Проект сдали, заказчик доволен.
— Хорошо.
— У тебя как?
— Тоже нормально.
Маша что-то рассказывала про детский сад, но Алина слушала вполуха. Она думала о том, что вот так они и живут теперь — вежливо, аккуратно. Как два человека, которые когда-то чуть не разбились, но решили держаться вместе из упрямства. Или из страха.
Вечером, когда Маша уснула, Алина открыла шкаф в поисках старых документов. И наткнулась на коробочку. Маленькую, пластиковую. Открыла — оранжевые беруши. Те самые.
Она не помнила, зачем их сохранила. Наверное, случайно засунула когда-то и забыла. Взяла одну в руку, покрутила. Мягкая, невесомая. А когда-то из-за неё чуть не рухнул мир.
— Что это? — Данил стоял в дверях.
Алина обернулась.
— Беруши.
Он подошёл, посмотрел. Лицо его напряглось.
— Те самые?
— Те.
Молчание. Потом он тихо сказал:
— Выброси их.
— Зачем?
— Ну... чтобы не напоминали.
Алина сжала берушу в кулаке.
— Мне не нужно выбрасывать, чтобы не помнить. Я и так помню. Каждый день.
— Алин...
— Ты думаешь, раз мы не ссоримся, значит, всё прошло? — Она посмотрела ему в глаза. — Не прошло. Я простила. Но не забыла.
Он сглотнул.
— Я знаю.
— Ты хороший отец. Хороший муж. Я не жалуюсь.
— Но?
— Но иногда я просыпаюсь ночью и думаю: а если бы мама не приехала? Если бы я не поспала ту ночь? Я бы просто сошла с ума. И ты бы этого не заметил. А потом ещё и при всех высмеял.
Данил опустил голову.
— Я не знаю, что ещё сказать. Я извинился. Я исправился.
— Я знаю, — спокойно ответила она. — И я с тобой. Мы же вместе. Но ты спросил, зачем я их храню. Вот зачем. Чтобы помнить, что слова могут ранить так же, как и поступки. И что некоторые раны не заживают до конца. Они просто перестают болеть.
Она положила берушу обратно в коробку, закрыла. Сунула на место.
— Спокойной ночи, Данил.
— Спокойной.
Он вышел из комнаты. Алина стояла у шкафа и смотрела на дверь. Четыре года без ссор. Четыре года жизни на осколках того скандала. Может, это и есть семья — когда умеешь жить с осколками, не порезавшись насмерть.
А может, это просто называется «стерпится».
Маша росла здоровой, смешливой. Она не помнила как ревела от коликов. Не помнила как мама качала её ночами напролёт, а папа спал в соседней комнате. Для неё мир был светлым и простым.
И ради этого, наверное, стоило терпеть всё остальное.
Алина закрыла шкаф. Беруши остались внутри. Она не выбросила их. Не назло Данилу, не из мести. Просто они были частью истории. Той, которая сделала её такой, какая она есть.
Сильной. Спокойной. Не до конца счастливой.
И этого, похоже, должно быть достаточно чтобы жить дальше.