Часть 9. Глава 110
Тишина, наступившая после обстрела, казалась чем-то чужеродным, неестественным и зыбким. Она не приносила облегчения и не успокаивала, а, наоборот, вязкой ватой давила на уши, заставляя инстинктивно вжимать головы в плечи. Отсутствие громких звуков было слишком обманчивым, чтобы ему доверять. Оно, казалось, само по себе звенело от напряжения, словно натянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть, предвещая новый удар.
Медики медленно, с видимым усилием, поднялись на ноги, отряхивая с промокшей одежды комья земли и ошмётки разбитой в мелкую и крупную щепу древесины. В воздухе плотно стоял влажный, едкий запах взрывчатки, который причудливо смешивался с прелым ароматом лесной подстилки. К этому дуэту примешивался еще один, едва уловимый, но тревожный металлический привкус, – воздух, казалось, настолько глубоко пропитался железом от разорвавшихся боеприпасов, что природе понадобится несколько лет, чтобы от него избавиться.
– Быстрее, – глухо, хрипло и устало буркнул Дед, которому в силу возраста доставалось тяжелее молодых коллег. Он взялся за один край носилок, кивком поторапливая остальных. – Тут задерживаться нельзя ни на минуту.
Они снова двинулись в путь, продолжая свой монотонный и изматывающий марш. Ноги по щиколотку вязли в размокшей, раскисшей почве: ночью прошел сильный дождь, и земля, каждый квадратный клочок которой впитал в себя многие литры воды, превратилась в липкую, чавкающую жижу. Каждый шаг давался с трудом, отдавался в спине тупой, ноющей болью, и каждые пройденные полсотни метров казался бесконечным, словно вечность.
Лес, который еще недавно казался спасением, был коварен. На первый взгляд, он давал укрытие, спасение от всевидящего неба, но стоило зайти чуть глубже, как превращался в настоящую, смертельно опасную ловушку. Путь преграждали завалы из упавших, искореженных стволов, переплетения кустарников цеплялись за одежду, а в топких низинах ноги проваливались в холодную грязь. Несколько раз маленькому отряду приходилось останавливаться: то носилки застревали между деревьями, то раненый, не в силах больше терпеть, стонал громче обычного. В такие моменты все замирали, превращаясь в слух, и напряженно вслушивались в небо, пытаясь уловить едва слышное, дрожащее жужжание.
– Тихо, – едва слышно прошептал Костя, резко вскидывая голову и вглядываясь в свинцовые облака над головой.
Сначала не было слышно ничего, кроме шелеста ветра в верхушках искалеченных берез. Но затем, откуда-то из-за линии горизонта, донесся знакомый, тонкий и пронзительный писк, похожий на комариный, но несущий с собой неминуемую смерть. Фэпивишка, чёрт бы её побрал.
– Ложись! – рявкнул Дед так, что у оказавшейся рядом Вали заложило левое ухо. Вся группа, вместе с носилками, мгновенно рухнула в мокрую, холодную траву.
Жужжание стремительно нарастало, усиливалось, и отдавалось в голове так, словно кто-то скручивал внутри черепа невидимую, тугую стальную проволоку. Медсестра до боли вжалась передней частью шлема в примятые стебли, образуя мостик над головой тяжёлого «трёхсотого» и тем самым пытаясь прикрыть собой неподвижное тело на носилках. Сердце колотилось в груди так сильно, что ей казалось, будто его стук слышен даже через рев приближающегося дрона.
Но в этот раз беда обошла стороной. Фэпивишка пронеслась где-то в стороне, выбрав себе другую цель. Послышался глухой, утробный взрыв, а затем еще один, чуть дальше. Земля под ними ощутимо дрогнула, но осколки до них не долетели.
– Удача нам благоволит, – с облегчением выдохнул Костя, вытирая ладонью холодный пот со лба.
– Не сглазь, студент, – хмуро, не поднимая головы, отозвался Дед.
И снова нужно было подниматься, снова тащить тяжелые носилки. Спина ломилась от нечеловеческого напряжения, пальцы сводило от холода и усталости, плечи горели огнем, но останавливаться было нельзя. Каждая минута промедления, каждая остановка могла стоить им всем жизни.
К полудню группа выбралась к оврагу. Согласно карте, он вёл к заброшенной ферме, а там рукой подать до расположения ближайшей части наших войск. Но заросшая промоина в земле оказалась настоящим испытанием. Стены – глинистые, осыпающиеся, на дне – жижа, перемешанная с прошлогодними листьями и мусором. Медики спустились осторожно, с трудом удерживая носилки.
– Если застрянем тут – всё, – сказал Дед, озираясь. – Как в корыте, сверху видно на пару километров.
Они старались идти быстро, но грязь засасывала ботинки, норовила вырвать подошвы с мясом. Валя оступилась, по колено провалившись в жижу, и едва удержалась, чтобы не упасть.
– Держись, амазонка, – Костя подхватил её под локоть, помог выбраться. – Тебя ещё в модный показ вести надо, помнишь?
Она усмехнулась сквозь тяжёлое дыхание: даже тут он находил место для шутки.
Когда наконец, ковыляя, добрались до середины оврага, сверху раздался сухой треск. Пули с чавканьем стали вонзаться в глиняную стену, с шипением проваливаясь вглубь и оставаясь там навсегда.
– В укрытие! – Дед рванул первым, увлекая за собой носилки в противоположную сторону.
Пришлось прижиматься к стене, вдавливаясь в глину. Пули выбивали комки прямо над головами, осыпая их жидкими ошмётками
– Как он нас заметил? – прошипела Валя, чувствуя, как по виску течёт холодный пот.
– Да тут, милая, всё шевеление как на ладони, – буркнул Дед. – Может, через дрон следит. Но ничего. Задержать он нас не сможет. Овраг прикроет. Если сразу нас не достал, значит, толком не видит.
– А кто он-то? – поинтересовалась медсестра.
– Да бес его знает, – пожал плечом Дед. – Может, снайпер. Или еще какой «вольный стрелок». Я слышал, на той стороне им платят за подтверждённые убийства российских военнослужащих. Вот и отправляются на «охоту» эти… – он перешёл на шёпот и добавил еще несколько слов в адрес невидимого стрелка.
И правда, через несколько минут выстрелы стихли. То ли снайпер понял, что удобной позиции нет, то ли отвлёкся на другую цель. Но это были самые долгие минуты в жизни каждого из них. Тишина, вернувшаяся в овраг, давила еще сильнее, чем раньше. Она была наполнена невысказанным вопросом: ушел нацист или просто ждет? Каждый, за исключением тяжелого «трёхсотого», вслушивался, пытаясь уловить малейший звук сверху – шорох, щелчок, движение. Но слышно было лишь собственное дыхание и гулкое биение сердца в ушах.
– Он играет с нами, – прошептал Костя, его лицо потеряло обычную веселость. – Ждет, когда мы решим, что все чисто.
– Значит, не дадим ему такого удовольствия, – так же тихо ответил Дед. Его взгляд был прикован к изгибу оврага впереди. – План такой. Сейчас я считаю до трех. На «три» срываемся и бежим, что есть мочи, до того поворота. Не останавливаемся, даже если начнет стрелять. Поняли? Главное – не дать ему прицелиться. Судя по всему, там сидит какой-то пёс косоглазый.
Валя и Костя кивнули. Руки Студента до боли сжимали ручки носилок. Медсестра бросила короткий взгляд на раненого. Тот лежал без сознания, бледный, и эта его неподвижность резко контрастировала с бешеным напряжением вокруг.
– Раз… – начал Дед.
Мышцы у всех напряглись до предела.
– Два…
Воздух застыл.
– Три!
Они рванули вперед. Ноги мгновенно увязли в грязи, каждый шаг давался с неимоверным усилием. Носилки раскачивались, и приходилось напрягать все силы, чтобы удержать равновесие и не уронить раненого. Казалось, до спасительного поворота, как до Луны пешком. Вот-вот снова раздастся выстрел. Спину жгло от ледяного ожидания удара.
Но… стрельбы не последовало. Задыхаясь, они буквально влетели за поворот, прихлопнулись к глинистой стене, дыша загнанными лошадьми. Несколько секунд все стояли молча, пытаясь прийти в себя от смертельного спринта.
– Пронесло, – выдохнул Костя, проводя рукавом по мокрому лицу.
– Не расслабляться, – оборвал его Дед. – До фермы еще метров триста по открытому месту. Этот овраг выведет нас прямо к ней. Но там нас будет видно еще лучше.
Они осторожно выглянули из-за поворота. Впереди, метрах в ста, овраг заканчивался, переходя в заросшее бурьяном поле. На холме за ним виднелись полуразрушенные строения той самой молочной фермы – их цели. Между ними и спасением лежало открытое, как на ладони, пространство. И где-то там, в развалинах или в лесополосе неподалёку, их все еще мог ждать тот, кто недавно заполошно палил по ним, не являя чудес меткости.
Медленно пошли дальше. Ферма показалась только к вечеру, чернеющим силуэтом на фоне багровеющего заката. Скелет обгоревших построек, обвалившаяся крыша, искорёженные, сорванные с петель ворота. Всё вокруг дышало разрухой и запустением, земля была изрыта свежими и старыми воронками. Воздух висел неподвижен и тяжёл, пропитанный запахом гари, который не смог выветрить даже прошедший день. Но именно сюда, в эти руины, им надо было пробраться, чтобы добраться до своих.
Они уже почти не говорили – сил не было даже на шёпот, дыхание перехватывало от усталости и постоянного напряжения. Носилки, казалось, вросли в плечи и ладони, превратившись в орудие пытки. У Кости и Деда кожу на ладонях, несмотря на тактически перчатки, натёрло до крови, и каждый шаг отзывался жгучей болью. Старший, несмотря на возраст, шагал упрямо, стиснув зубы, его лицо превратилось в серую маску, на которой выделялись только глубокие, запавшие глаза. Он будто вгрызался в грунт каждым шагом, таща за собой не только свою долю ноши, но и общую волю к жизни.
Вдруг в мертвенной тишине раздался новый звук – низкий, утробный, вибрирующий гул, от которого, казалось, задрожала сама земля. Он шёл откуда-то сверху, нарастая с каждой секундой. Сердце Вали сжалось ледяным комком: «Опять “Баба-Яга”! Да сколько же можно, господи!» Вспомнились слова Кости: днём эти дроны слишком медлительны и уязвимы, но с наступлением сумерек превращаются в безжалостных охотников, несущих смерть.
– Ложись! – выкрикнул Дед, его голос сорвался на хрип.
Но укрытия рядом не оказалось. Только голая, мёртвая земля и впереди, метрах в пятидесяти, развалины коровника. Они бросились туда, уже не разбирая дороги, таща носилки и тяжело шлёпая по грязи и битому кирпичу. Гул нарастал, превращаясь в жуткий, давящий на уши рёв винтов. Казалось, огромное хищное насекомое зависло прямо над их головами. Минуты не хватило – позади ослепительно рвануло.
Взрывная волна швырнула их в стену с такой силой, что из лёгких выбило весь воздух. Кирпичная кладка рядом осыпалась, накрыв их горячим, удушливым облаком пыли. Валя, оглушённая, закашлялась, задыхаясь, и инстинктивно поползла, пытаясь нащупать тяжёлого раненого. Жив. Костя лежал рядом, его лицо заливала кровь – осколок кирпича рассёк бровь. Он мотал головой, пытаясь прийти в себя. Дед поднялся тяжело, опираясь на автомат, как на костыль. Второй раненый отплевывался, стоя на коленях и пытался проморгаться.
– Внутрь! – прохрипел старший, сплёвывая кровь и пыль. – Пока не вернулась!
Они втянулись в полутёмный, узкий проём, который когда-то был входом в коровник. Там, внутри, смрадно пахло гарью, застарелым навозом и чем-то дохлым, сладковато-тошнотворным. С потолка свисали клочья паутины, перемешанные с сажей. Но хотя бы стены. Пусть бы остатки крыши над головой, дающие иллюзию спасения от безжалостного неба.
Ночь они провели в руинах, среди оскалившихся потрескавшихся во многих местах кирпичных стен, что торчали из земли, словно скелет давно истлевшего зверя. Каждый случайный звук – шелест обвалившегося кирпича, завывание ветра в разодранной шиферной крыше – отдавался гулким эхом, которое воображение тут же превращало в крадущиеся шаги врага или в едва уловимое жужжание дрона над головой.
Дежурили по очереди: один замирал у пролома в стене, вглядываясь в бархатную, непроницаемую пустоту, остальные пытались забыться сном. Но он не шел, был коротким и тревожным, рваным. Да и где тут расположиться? Повсюду обломки, холодно, жёстко.
Валя нашла себе место у шершавой стены, подложив под спину рюкзак. Ледяные кирпичи, казалось, медленно высасывали из тела остатки тепла, и медсестра плотнее куталась в куртку. Ткань, пропитанная водой и потом, почти не грела, но хранила, как казалось Парфёновой, фантомный запах дома, напоминая о той жизни, где можно одеваться без страха, собираясь на прогулку с сынишкой. Она прислушивалась к далеким, глухим ударам…