Глава ✓239
Начало
Продолжение
Как ни удивительно, но травы и заботы домашних помогли Мэри.
Уже к утру она открыла глаза и с удивлением всматривалась в обеспокоенные лица мужа, сестры, золовки и служанок. Небольшой жар ещё держался несколько дней, но опасности для жизни больше не было.
Успоков сестрицу, нежно улыбнувшись Татьяне и подав руку супругу, Мэри покорно выпила все снадобья, перенесла лечебные процедуры и уснула без сновидений. Марфа строго-настрого запретила ей вставать, и, едва та завозилась, собираясь к ватерклозету, мягко удержала ее.
- В судно ходи, барынька. Неча по темным коридорам со сквозняками в твоём положении шастать. Лежать не хочешь - так в креслах сиди, на подушки откинувшись. Сейчас отвар принесу - пить тебе надобно поболее, а твёрдую пищу и не проси, нельзя покуда. Бульону кухарка отварила, так я туды сухариков сыпанула чуток.
- Долго я хворала?
- Недоого, сударыня Марьюшка Ричардовна, да всё плакала в жару, все Лилли какую-то жалела, всё сетовала, что детки помрут с голоду.
- В Англии, откуда я родом, сейчас голод, а Уильям мой старший брат.
- Неужто за морем тоже голодно бывает? Там ведь море вокруг, рыбы, небось, полно, и, сказывают, зимой снега не бывает. Правду ли бают, хозяюшка?
- Правду, Ма́рфушка, правду. Снег - редкость, зато дождей столько же, как здесь, в столице и ветрено. Но на всё Божья воля, и вот уж четвёртый год, как снег и наводнения зимой, а летом то засуха, то холода.
А насчёт рыбы - Великобритания - остров большой, на побережье рыбаков много, да не везде дно хорошее и не везде ловить рыбу дозволяет владелец земли. Скалы подводные, рифы называются, немало жизней в пучину унесли.
А ещё у нас так красиво, зелено...
Пока барыня рассказывала о далёкой родине, мечтательно смежив веки, Марфа сноровисто перестелила постель, убрала за дверь судно, растерла хозяйке руки и ноги, напоила её ароматным куриным бульоном и терпким горковатым отваром, уложила в постель, укутала одеялом и брякнула колокольцем.
Анисья сменила её у постели хворой хозяйки и та убежала кормить малышей. А Мэри всё вспоминала: как росла и играла с подружками, как училась ходить за овцами, готовить порридж и пудинг, собирала цветы, пела гимны в церкви, убирала хозяйские комнаты. Спокойный оздоравливающий сон укрыл её сознание мягким одеялом так, что к обеду, когла вернулась из лавки Таня, она уже была вполне здорова, чтобы выслушать отчёты.
- Купцов мы нашли быстро, они ещё на постоялом дворе были, сушёную треску свою продавали и селёдку солёную. Я, прости меня, если считаешь, что поступила неправильно, рассказала им всё, как есть: о голоде на твоей родине, о письме брата твоего, что зерно нам позарез нужно любое, что ты младенца от горя скинула.
Перекрестились купцы, посовещались, да и предложили свой товар за полцены в счет своего долга, но с условием, что мы впоследствии их полотно покупать будем. А сами в бородах улыбки прячут - знают, что не откажусь, я и не отказалась! Коли виновата - наказыаай меня, без оплаты в лавке работать стану. А только когда в животе пусто, любому куску обрадуешься. - И Татьяна гордо вскинула голову, готовая принять наказание, но уверенная в своей безусловной правоте. - Они пообещали найти купцов, хлебом торгующих, до конца этой недели и сговориться о хорошей скидке. Они с ними сами рассчитаются, говорят, мол, нынче кажен день человеческой жизни сто́ит, значит, поспешать надобно.
- Милая моя, как же мне оплатить за твою доброту?! Ты - моё спасение, а не только сестра, я Бога молить за тебя буду. Дай тебе Господь счастья. - Слёзы лились из глаз Мэри. - Я же не рассказывала о своем детстве раньше. Горьким оно было, безрадостным.
Урожайный год у нас считался удачным, если никто в семье не умер от голода. - Мэри потупила взгляд, видения прошлого ещё свежи были в памяти, - Мистер Беннет был хорошим хозяином, но за кролика или фазана из своего леса вполне мог отдать любого фермера или фермерского ребёнка под суд, а там или каторга, или петля - вот и весь выбор.
Собирать хворост для очага, грибы, ягоды, орехи, жёлуди или буковые орешки тоже запрещалось, хотя от тёрна и ежевики по обочинам аж синими стояли живые изгороди.
Рыба в море и рыба в реках, бобры, ондатры и даже птица дикая вся принадлежит аристократам - тем, кто владеет землёй. В России хозяину принадлежат только рыбные пруды, а все реки - общие - невероятная для Англии ситуация.
Но то скудное мясо, что было, бекон или яичница, сытная каша и хлеб с жиром доставались не детям, а тому, кто работает в поле - мужчине и сыновьям. Матери, жёны и дочери питались куда хуже, чаще всего - маленькой порцией каши на воде, запечённой в углях или отварной картофелиной, легче заболевали и чаще умирали. Постоянное чувство голода было нашим верным спутником.
Первый раз я сытно поела только когда поступила на службу в Лонгборг. Там слуги ели три раза в день - неслыханная щедрость, каждому из работников в обед и на ужин полагалось два ломтя серого хлеба.
Я хитрила: за столом съедала половинку куска, а остальное прятала в карман, пришитый к платью под фартуком. И когда птицу кормила, пару горстей зерна в тот же карман прятала.
Знаешь, Танюша, я ведь весь первый год службы тайком таскала объедки с тарелок, что выносила с хозяйских обедов. Не могла я оставить даже самых маленьких кусочков мяса: пока шла с подносом по чёрной лестнице, а она узкая, тёмная, крутая - поставлю поднос на высокую ступеньку, и куски в рот пихаю, за щекой прячу, или просто подливку слизываю.
Сейчас горько и стыдно, а тогда...за счастье было маме вечером принести несколько огрызков мяса, необглоданных косточек, надкусанный ломтик ветчины. Она бросала их в похлёбку - и глаза моих сестёр блестели, ярче был румянец на щёках, чем у соседок.
Сейчас им помочь я могу по-другому. Но Уильяму трудно будет эту помощь принять, гордость его уязвлена: младшая сестра, девка, смогла добиться в жизни успеха, а он всё так же копает, сеет, жнёт, но дома голодные глаза детей, а любимая жена - на погосте.
Я сделаю, что смогу, но и ему придётся меняться, дай Господи ему сил не сломаться.
Тишина окутывала комнату, беззвучно прикрылась крохотная щёлка, в которой мелькали порой то внимательный глаз, то чуткое ухо, то бородка Михаила Ларина - он ловил каждое слово из гортких воспоминаний жены и поражался её мудрости, её стойкости, её гибкости. Вырости в аду - и остаться чистой, щедрой, мягкой и предприимчивой, находчивой, ловкой. Доброй.
Ему повезло!
А за окном разливался малиновый радостный перезвон колоколов - наступало Светлое воскресенье - Пасха.