Разным видала Мария мужа – молчаливым, злым, хмурым, недовольным – но сейчас в его глубоко запавших зеленовато-карих глазах плескалась бешеная лютость. Свирепый, гневный взгляд пронзил её насквозь.
«Он всё знает. Он убьёт меня», – молнией пронеслось в голове у Маши. От страха быстро, гулко заколотилось сердце, всё внутри похолодело.
– С*а гулящая! Га.дина! Потас.ха! Нравится тебе, шл.юха, по лесам миловаться?! – Николай дал волю гневу, кнут взлетел в воздух, молодая женщина закрыла лицо руками и, отшатнувшись к стене, успела отвернуться.
Спину обожгла боль, она вскрикнула и упала на колени, по-прежнему закрывая лицо руками.
Николай замахнулся снова, но вдруг выпустил кнут из рук и, склонившись над женой, больно ударил кулаком по лицу. Потом сильные, загорелые пальцы впились в горло Маши:
– Я тебя задушу!
В глазах у Марии потемнело, в голове зазвенело тонко, противно:
«Ну и пусть. Чем так жить – лучше смерть».
И в эту минуту в комнату, семеня, вбежала Лукерья, которая тут же повисла на Николае и вцепилась своими длинными, цепкими пальцами в плечи сыну:
– Коля! Сыночек! Боже! Ты убьёшь её!
– Не лезьте, мама!
Николай шевельнул плечами, пытаясь сбросить мать, но высокая, жилистая Лукерья, несмотря на свою худобу, была довольно сильной.
Маслов с сожалением выпустил горло жены и повернулся к матери. Лукерья тут же намертво вцепилась в запястья сына цепкими, крючковатыми пальцами с обломанными ногтями, и скороговоркой забормотала что-то примирительное.
Мария с трудом поднялась на ноги, судорожно хватая воздух разбитыми в кровь губами. Её лицо окаменело, застыло. Постояла, качаясь, держась рукою за стену, и медленно двинулась к выходу.
В сенях, морщась от боли, накинула на плечи короткий старый кожушок, всунула ноги в опорки, перекрестилась и вышла на крыльцо. Там, спокойно дымя цигаркой, стоял Филипп Маслов.
Он окинул Машу долгим, тяжёлым взглядом, привычная злоба на невестку шевельнулась в душе у старика, но молодая женщина взглянула на него с такой неприкрытой ненавистью, что старикан промолчал – впервые за все эти годы.
Мария неспешно спустилась по ступенькам, пересекла двор и вышла за ворота. Она знала, что навсегда покидает этот ненавистный дом, столько лет бывший для неё тюрьмой.
На крыльцо в одной рубахе выскочил Николай, готовый броситься в погоню за Машей.
– Не ходи, не надо, – тяжёлая рука старика легла на плечо сына. – Сама назад приползёт.
***
Когда жена и дочка, наконец, уснули, Пётр осторожно поднялся и, накинув поверх рубахи длинный кожух и всунув ноги в лапти, вышел из дома. Он долго сидел на ступеньках, курил, медленно выпуская сизый дым, смотрел в высокое, тёмное, испещрённое звёздами небо.
Тревога за Машу разрывала душу – если Ольга узнала обо всём, то и Николай наверняка всё знает.
В сердце шевельнулась глубокая, давно укоренившаяся ненависть к Николаю Маслову, который увёл у него Машу, и неожиданная неприязнь к его младшему брату Мирону, который увёл из семьи Акулину. Где она теперь? Пётр толком ничего не знал о судьбе младшей сестры: их с Мироном вроде видели в Велиже, а потом они, по слухам, подались то ли в Смоленск, то ли ещё куда...
И далеко не сразу Пётр понял, что корни этой странной неприязни к Мирону заключаются в том, что Мирон смог ради любимой женщины оставить всё и пойти в чём был в белый свет, а он, Громов, нет…
Докурив цигарку, Пётр глубоко вздохнул, нервно бросил окурок под ноги, зло втоптал его в землю, поднялся, вышел со двора и медленно поплёлся к дому Масловых. Остановившись поодаль, напряжённо всматриваясь в огромный тёмный дом, Пётр всё ждал, не раздастся ли оттуда отчаянный женский крик, зов на помощь. Он не знал, что будет делать, услышав этот крик (врываться в чужой дом, что ли?), но с замиранием сердца ждал его. Однако всё было тихо, и, неспешно выкурив ещё одну цигарку, Пётр уныло побрёл прочь.
Его мучило чувство вины.
***
Ворвавшись вечером в родительский дом, Мария долго, не проронив ни слова, сидела на лавке, понуро свесив голову, а потом подняла взгляд на мать, шевельнула разбитыми губами:
– Не могу я больше! Сил моих нет. Я к Маслову не вернусь! – в глазах молодой женщины была видна отчаянная решимость.
– Дочурка, что ты? Как это? – всплеснула руками Прасковья. – Что люди скажут?
– А что хотят, мама, пусть то и говорят! Не могу я с Масловым жить! Не могу! Я его не просто не люблю – я его ненавижу!
– Не даст Николай тебе уйти, – тихо откликнулась Прасковья. – Он придёт за тобой. Со свету сживёт…
Степан вдруг поднялся, подошёл, ласково положил руку на плечо дочери:
– Оставайся, Маня! – тихо, но веско сказал он. – Оставайся, если душа на волю рвётся. Это – твоя хата. А если благоверный твой сюда не с добром придёт – так я его с топором встречу.
В ту ночь Мария долго не спала – ворочалась беспокойно, думала о разном, и лишь под утро провалилась в неглубокий беспокойный сон.
***
…Приближалась зима. Слякоть и морось сменил, наконец, лёгкий морозец. Небо затянули низкие тучи, первые мелкие, несмелые снежинки ложились на землю и тут же таяли. Сосновка жила привычными, будничными заботами, но в каждой хате вполголоса обсуждали «бегство» Марии от мужа и гадали, чем же всё кончится.
…Николай пришёл через неделю, под вечер. По-хозяйски ввалился в дом, окинул недовольным взглядом тесную комнату. Он держался спокойно, уверенно, и попросил стариков Рокотовых дать ему переговорить с женой наедине. Чтобы не мешать разговору, Прасковья и Степан, переглянувшись, вышли в сени.
– Зачем пожаловал? – Мария подняла глаза от вязанья – она уже второй вечер вязала себе варежки.
Маслов опустился рядом с ней на лавку, пару минут сидел напряжённый, не сводя с молодой женщины внимательных, недобрых глаз.
Только когда Маша бросила Николая, тот понял, как много значила в его жизни эта никудышная жена, которую, казалось, давно разлюбил, на которой он привык срывать злость:
– Маня, возвращайся. Не вводи в гнев! Собирайся… – голос у него был хриплый, простуженный.
– Я не вернусь!
– Не вернёшься?
– Нет. На аркане не затянешь!
– Ну, смотри…
Взгляд Николая на глазах темнел, наливался неприкрытой злобой. Он схватил Машу за плечо, притянул к себе, до боли сжал, дыхнул сивухой. Она сдавленно застонала и выронила вязание.
Из сеней, держа топор в руках, тяжёло шагнул Машин отец:
– Пусти её! И – выметайся!
Сильные, жёсткие руки ослабли. Маслов вперил в Рокотова тяжёлый, налитый злобой взгляд, медленно поднялся. Под смуглой кожей заиграли желваки:
– Ах, вы так…
Тяжело, грузно ступая, Николай тремя широкими шагами пересёк комнату и, выходя, хлопнул дверью так, что она едва не слетела с петель.
После ухода благоверного Мария долго не могла успокоиться. Долго стояла, прижимаясь спиной к тёплой печке, унимая нервную дрожь.
– Осторожней будь! – с тревогой взглянув на дочь, сказала Прасковья. – Он, пога.нка такая, просто так не отступится…
– Буду, – опустившись на лавку и снова принимаясь за вязание, негромко буркнула Маша.
За окнами глухо шумел ветер.
***
А ещё через пару недель Мария поняла, что ждёт ребёнка. И, хотя у неё под сердцем жил ребёнок от постылого мужа, а не «дитя ежевики», обрадовалась.
«Может, будет мальчик? Красивый, крепенький, с тёмными, как у Мишки, бровками», – думалось ей.
Она решила скрывать свою беременность ото всех, пока это будет возможным, и ничего не сказала даже родителям.
«Будет Николай приставать – скажу, что ребёнок от Петра. И пусть хоть убьёт… Я не вернусь к нему. Ни за что не вернусь», – думала, до крови кусая губы на холодном ветру.
***
В тот год зима долго не ложилась. Робкий снежок белил землю – и тут же таял. Лишь во второй половине декабря зима легла по-настоящему – намела сугробы. Сосновка утонула в снегу.
В один из морозных дней, за неделю до Нового года, Мария, накинув на плечи старый потёртый рыжий кожушок и всунув ноги в опорки, вышла в курятник – собрать яйца. Она возвращалась в дом с почти полным чугунком свежих яиц, когда её громко окликнули с улицы:
– Маня! Маня!
Молодая женщина оглянулась.
Во двор, едва не выломав калитку, влетела Аглая. Старенький заячий полушубок нараспашку, тёплый пуховый платок сполз с головы, чёрные волосы растрепались:
– Аглая? Что случилось?
– Петька и Маслов твой… Схватились там. Насмерть бьются! Столкнулись на дороге глаза в глаза, слово за слово – и стали драться!..
Мария поставила прямо в снег небольшой пузатый чугун с яйцами и как была – в старом кожушке, в опорках, без платка – выскочила на улицу. Она сначала бежала, потом, задыхаясь, перешла на шаг, потом снова побежала. Тревога за Петра холодила сердце. Аглая едва поспевала за Машей.
Николай и Пётр сцепились неподалёку от их заветной липы. Зрительницами этого действа была Анна-солдатка и ещё две пожилые женщины с дальнего конца деревни, которые только крестились раз за разом да тихо охали.
– Любишь, коб.ель, с чужими бабами по лесам миловаться?! Со своей милуйся, а на чужих не гляди! – схватив Громова за грудки, визгливо орал Маслов. Из его ноздрей на снег падали частые, тяжёлые алые капли.
Пётр крутнулся, с трудом вырвался.
Николай, подавшись вперёд, ударил противника кулаком в челюсть так, что Пётр отлетел на несколько шагов и упал на снег. Помотал головой, сплюнул тягучую кровь, тяжело поднялся и бросился на Маслова.
Громов изловчился, ударил Николая коленом в живот, тот задохнулся, поник, сдавленно матюгнулся, затем выпрямился, замахнулся, и сильный удар снова опрокинул Петра в снег.
Одно мгновение Пётр лежал, растянувшись на снегу, затем вскочил, и, как осатаневший, с налившимися кровью глазами бросился на Николая.
– Хватит! А ну разойтись! – к сцепившимся бежали сельский активист, комсомолец Александр Кошкин – высокий, худой, костистый, сильный – и его сестра Варвара.
Кошкин с разбегу налетел на Петра, вцепился в кожух, и стал тянуть, пытаясь оторвать его от противника.
– Боженька! – Холодный, стылый воздух прорезал испуганный женский крик. – Господи!
Раскинув худые руки, к дерущимся бежала Лукерья – без полушубка, в старой домашней чёрной кофте, в серой домотканой юбке и старых опорках, без платка, с растрёпанными седыми волосами.
Она подбежала к сыну, вцепилась ему в плечи и стала отчаянно оттаскивать от Петра. На помощь Лукерье прибежал кузнец Михайло Тополев – могучий, здоровенный мужик, которого за глаза звали Бугай.
Кое-как дерущихся растащили.
– Не сидели ещё в милиции под замком? В тюрьму захотели? – строго переводя взгляд с одного на другого, спросил Александр Кошкин. – Могу устроить вам «экскурсию» в Велиж. А хотите – и в сам Смоленск. Драку средь бела дня устроили!..
Но его никто не слушал и не слышал – Пётр и Никола пожирали друг друга глазами:
– Я тебя, ур.од, подловлю ещё, – глухим от сдерживаемой ярости голосом, вытирая кровь, сипел Маслов, – там, где народу не будет. И убью! Киш.ки выпущу!
– Смотри, чтобы я тебя не подловил, – люто зыркнув из-подо лба, в тон ему ответил Пётр.
– О! И ты, шал*ва, припёрлась сюда? – Маслов, наконец, увидел Марию и ощерился в недоброй усмешке.
Ничего не говоря, Маша повернулась и неспешно пошла прочь. Уходя, она долго чувствовала спиной ненавидящий, тяжёлый взгляд мужа.
Наконец, Николай вырвался из удерживавших его рук кузнеца, и грузно двинулся к своему дому. Лукерья, негромко причитая, засеменила следом.
Аглая постояла ещё минуту и пошла догонять Машу, но догнала её только у калитки дома Рокотовых.
– Везёт тебе – мужики за тебя насмерть бьются! – чуть язвительно сказала Аглая.
– Забирай себе обоих! – зло ответила Мария и перед носом подруги закрыла калитку.
***
На излёте зимы, в середине февраля, по домам ходила Варвара Кошкина – звала сосновцев на собрание в свою хату. Люди реагировали по-разному: кто слушал внимательно и тут же сообщал, что придёт, кто разворачивал Варю на пороге и с гневом говорил, что ноги его не будет на собрании, кто равнодушно пожимал плечами и обещал подумать.
Настал заранее оговорённый день. Народ собирался долго: приходила группка из двух-трёх человек, а потом минут сорок никого не было. Потом снова одновременно приходило пять-шесть человек – и в течение часа хоть бы крыльцо скрипнуло.
Однако, никто не возмущался: женщины негромко переговаривались, мужики накурили в хате так, что дым стоял коромыслом.
Катерина Кошкина, мать Александра и Варвары, лежала на печи и время от времени тихо кашляла. Она уже давно болела, поэтому брат с сестрой и с хозяйством управлялись сами, и за матерью смотрели.
Маша пришла на собрание одной из первых, села, не раздеваясь, на колченогий табурет у стены. Ей было жарко, но она не снимала старую материну телогрейку – берегла от любопытных взглядов живот. Она вообще не хотела идти на это собрание, но отец с матерью сказали, что они – старики, всё равно ничего не поймут из этих заумных разговоров, так что иди ты – молодая. Послушаешь, о чём люди болтают, потом нам расскажешь.
Мария боялась, что на собрание придёт Николай, и вздохнула с облегчением, когда в дверь боком протиснулся хмурый Алёша Маслов. Он неуверенно кивнул ей, бросил в угол, где уже была навалена куча разной одежды, свой полушубок, и сел на пол у печи.
Наконец, люди собрались.
Александр Кошкин вышел в центр комнаты, откашлялся, одёрнул длинную домотканую рубаху, обвёл внимательным взглядом собравшихся:
– Ну, значит, здравствуйте! – немного смущённо начал он. – Мы собрались сегодня, чтобы поговорить о вступлении в колхоз. В Ямном, в Озерищах уже есть колхозы, а Сосновка отстаёт. Меня в Велиже назначили председателем сосновского колхоза…
И начался галдёж:
– Я – сам по себе, – твёрдо сказал Михайло Тополев. – Ни в какой колхоз я не пойду.
– Как маленькие: не пойдёте – заставят…
– Не заставят. Нет такого закона, чтоб заставлять, – горячилась Анна-солдатка.
– Если нет – так придумают. Плёткой погонят…
Варвара Кошкина в тёмной жакетке, чёрной юбке и низко повязанной красной косынке вышла в центр комнаты и стала рядом с братом:
– В колхозе легче будет работать – всем вместе, – стараясь перекричать галдёж, громко сказала она. – И, может быть, нам трактор дадут. Или косилку…
Но её никто не слушал – люди спорили, кричали, перебивали друг друга, галдели.
– Нам нельзя отставать: нужно, чтобы в деревне был колхоз, – перекрикивая разноголосый галдёж, громко сказал Александр. – Так что кто готов – подходите ко мне и записывайтесь.
– А выписаться можно будет? – раздался чей-то громкий голос.
Председатель ещё не существующего колхоза не нашёл что ответить.
Все засмеялись и стали быстро расходиться. Вскоре хата опустела. В колхоз не записался никто.
Брат и сестра Кошкины растерянно переглянулись.
Придя домой, Мария за ужином коротко рассказала своим о том, что было на собрании.
– Землю отдай им, корову, коня! – тут же стала возмущаться Прасковья, накладывая мужу и дочери уже остывшие оладьи. – Всё отдай!.. Разве кто-нибудь будет любить общих коров так, как любят свою? Обхаживать, холить…
– Жили же как-то каждый по себе, – тяжело опустившись на лавку, проговорил Степан. – Одеты были, обуты. И поесть было что. А теперь этот колхоз…
– А может, поговорят-поговорят и забудут? Отступятся? – робко взглянув на дочь, с надеждой спросила Прасковья. – Как там будет, в колхозе том?..
Маша доела последнюю оладушку, отодвинула пустую тарелку, перевела взгляд с напряжённого лица матери на задумчивое лицо отца:
– Подождём. Посмотрим, как там оно будет.
***
В тот солнечный мартовский день 1927 года Мария возвращалась из леса, где оставила у берёз три больших чугуна для сбора берёзового сока.
Уже на подходе к дому её перехватила чем-то сильно взволнованная, растрёпанная Варвара Кошкина.
– Маня! Я тебя по всей деревне ищу!
– А что случилось?
Варвара подошла вплотную, прижалась губами к Машиному уху и прошептала:
– Пришло предписание из Смоленска. О высылке кулаков. Недели через три будут высылать две семьи – Масловых и Тополевых.
Налетел холодный ветер, обдал лица, забрался в рукава телогрейки. Мария вздрогнула, нервно сглотнула:
– Старик Маслов – жестокая, жадная пьявка, – с отвращением сказала Маша. – Он у всех домашних кровь сосёт, но добро своё заработал сам. Своим горбом. Он ничего не украл. Он сам с утра до вечера по хозяйству крутится, и другим спуску не даёт. А Лукерья – она в собственной хате как батрачка… А её богачкой считают. И она из тех, кто последним поделится…
– Маня! Не тебе Лукерью защищать. Она – жена кулака. Ты о себе подумай! – схватив подругу за руки, горячо втолковывала ей Варя. – И ты – тоже жена кулака. По закону!
Молодая женщина с ужасом воззрилась на Варвару:
– Так что же делать? – тихо прошептали её губы.
– Завтра же поезжай в Велиж, в волостной комитет. И подавай заявление на развод. Дитя, надеюсь, не от Маслова носишь? – окинув внимательным взглядом фигуру собеседницы, спросила Кошкина.
Мария была в просторной поношенной телогрейке, под которой её живот едва угадывался, но женский взгляд не обманешь.
– Не от Маслова, – не моргнув глазом, соврала Маша.
***
В Велиж приехали рано утром. Оставив родителей на небольшом, но довольно бойком рынке торговать деревенской сметаной, маслом и яйцами, Мария довольно быстро нашла в центре города старое кирпичное здание в два этажа – волостной комитет.
Она поднялась на второй этаж, прошлась по гулким полупустым коридорам. Робко постучалась в дверь, на которой висела большая табличка «ЗАГС», но она оказалась заперта.
Тогда, не зная что делать, Мария подошла к соседней двери. На ней висела табличка «Михаил Семёнович Горецкий», и чуть ниже, мелкими буквами, было написано: «Секретарь волостного комитета».
Маша расстегнула длинный кожух, поправила платок на голове, несмело толкнула эту дверь, и она поддалась. Молодая женщина с трепетом шагнула внутрь.
В просторной, полупустой комнате за заваленным бумагами столом сидел невысокий, слегка лысоватый мужчина средних лет. У одной из стен – огромный книжный шкаф, на противоположной стене – портрет Ленина в строгой деревянной рамке.
Услышав Машины шаги, Горецкий поднял голову от бумаг и взглянул на неё чуть рассеянно усталыми серо-голубыми глазами:
– Здравствуйте. Вы ко мне?
– Здравствуйте. Да, я по важному делу. Я, – Мария на секунду запнулась, – … я хочу развестись.
– Вообще-то с этим вопросом нужно обращаться в соседний кабинет к Татьяне Андреевне Бекетовой, но она болеет сейчас. Хорошо, присаживайтесь, – он указал на массивный деревянный стул.
Мария молча опустилась на стул. Она была взволнована и растеряна.
– Кто вы? Откуда? – довольно приветливо спросил хозяин кабинета.
– Я – Мария Маслова. Из Сосновки…
– Мария Маслова?.. Из Сосновки?.. – странным тоном переспросил Горецкий.
Повисла долгая, тяжёлая пауза.
– Д-да.
– Вы – жена кулака Маслова? Николая Маслова? – холодно уточнил он.
– Д-да.
Приветливость исчезла из глаз мужчины, теперь он смотрел на Марию хмуро, даже с неприязнью.
– Я хочу развестись, – молодая женщина нервно сглотнула. – Я не люблю его… Никогда не любила… Он бьёт меня, – она едва не заплакала.
– Общие дети у вас есть?
– Нет.
Горецкий встал, молча достал из шкафа большую серую папку и вынул оттуда два листа бумаги:
– Пишите заявление. Вот образец. Вы же грамотная?
– Да, я читаю и пишу… немного.
Она испортила три листа, прежде чем написала заявление.
– Когда я могу получить развод? – протягивая исписанный листок Горецкому, с тревогой спросила Маша.
– Через месяц.
У неё упало сердце.
– А раньше никак?
– Нет. Таков закон…
Когда Мария вышла за дверь, она почувствовала, что с её плеч словно гора свалилась: наконец-то пришёл конец её кошмарному браку.
Продолжение завтра здесь >
Автор: Наталия Матейчик