Часть 9. Глава 107
…выползшая из аппарата через несколько минут, подтвердила его догадки. На бумаге вырисовывалась чудовищная, уродливая кривая – картина обширного инфаркта миокарда.
– Тромболизис! Кровоостанавливающее! – командовал Спиваков, начиная реанимационные мероприятия. Борьба за жизнь прапорщика продолжалась больше часа, но оказалось обречена с самого начала. Драгоценное время было упущено днем. Сердечная мышца, лишенная кровоснабжения, умерла. К утру, так и не приходя в сознание, прапорщик Игнатьев скончался.
Прокопчук узнал о случившемся во время утренней планёрки. Бледный, с темными кругами под глазами от бессонной ночи лейтенант Спиваков доложил:
– Ренат Евграфович, прапорщик Игнатьев… скончался сегодня ночью, – тихо сказал молодой врач. – Обширный инфаркт. Мы делали все, что могли, но было уже поздно.
Кофейная чашка в руке Прокопчука дрогнула. На мгновение его лицо исказил неподдельный страх. Он прекрасно понимал, чем это может грозить: служебное расследование, экспертиза, трибунал. Но паника длилась недолго. Годы жизни в системе научили майора главному – любая проблема решаема, если есть нужные связи и деньги.
– Инфаркт, говоришь? – протянул он, ставя чашку на стол и обретая прежнее ледяное спокойствие. – А кардиограмму ему делали при поступлении?
– Никак нет, – честно ответил Соколов. – В истории болезни нет записи. Вы назначили только обезболивающее…
– Я ничего не назначал! – резко перебил его доктор Прокопчук, глядя лейтенанту прямо в глаза. – Я его даже не осматривал, был занят решением текущих задач отделения. Это вы, доктор Спиваков, его принимали и являлись лечащим врачом. И это именно вы проглядели инфаркт.
– Да, Ренат Евграфович, но Валентина Григорьевна сказала, что вы поставили прапорщику межреберную невралгию…
– Ты что, лейтенант, – заорал Прокопчук, перейдя на «ты» и своим ором заставив остальных медработников напрячься. – Пытаешься свою вину свалить на меня, старшего по званию и своего непосредственного начальника? Забыл, где находишься? Здесь тебе не районная больничка, а прифронтовой госпиталь! Мы в армии, Спиваков!
Лейтенант отшатнулся, ошеломленный такой наглой ложью.
– Но… Ренат Евграфович! Как же так? Медсестра подтвердит…
– Старшая медсестра Валентина Григорьевна подтвердит мои слова, а не твои, – холодно усмехнулся Прокопчук. – Она не захочет проблем перед пенсией. А вот у тебя, лейтенант, проблемы могут быть очень большие. Так что слушай меня внимательно…
Проблему удалось замять с поразительной быстротой. Прокопчук действовал решительно и цинично. Вечером того же дня он встретился с заведующим патологоанатомического отделения, своим старым приятелем, и после недолгого разговора и передачи пухлого конверта в заключении о смерти причиной была указана «острая коронарная недостаточность на фоне ишемической болезни сердца» – обтекаемая формулировка, не указывающая прямо на врачебную ошибку.
История болезни прапорщика Игнатьева была спешно переписана. В ней задним числом появилась запись об осмотре, жалобах, которые теперь идеально вписывались в картину сердечного приступа, и, конечно же, данные ЭКГ с «признаками ишемии». Появилось и назначение всех необходимых препаратов, которые прапорщик, увы, так и не получил. Старую историю болезни одна из санитарок, тесно сотрудничающих с Прокопчуком, лично сожгла в металлическом ведре за госпитальным корпусом.
Ренат Евграфович снова вышел сухим из воды. Но что-то изменилось. Когда он шел по коридорам своего отделения, медсестры и врачи отводили глаза. В их взглядах он больше не видел страха или заискивания. Только холодное, безмолвное презрение. Он окончательно потерял остатки уважения, превратившись из врача, пусть и плохого, в убийцу в белом халате. Правда, сам майор понятия об этом не имел. Да ему, если бы и узнал, было бы глубоко наплевать, что думают эти мелкие людишки.
Смерть прапорщика-снабженца, который к тому же сам был во многом виноват в наличии серьёзных проблем со здоровьем, лишь на короткое время всколыхнула затхлое болото госпитальной жизни и так же быстро забылась, поглощенная рутиной. Прокопчук, выйдя сухим из воды, окончательно уверовал в свою безнаказанность. Он даже не счел нужным сделать выводы, продолжая свой циничный бизнес на человеческих страданиях с еще большим размахом.
Через пару недель, когда несчастный прапорщик давно уже упокоился на кладбище в своём селе, откуда был родом, в терапевтическое отделение прифронтового госпиталя поступил молодой солдат-контрактник, едва достигший 22-летнего возраста. Худой, бледный, с темными кругами под глазами, он, несмотря на число прожитых лет, выглядел почти подростком.
Его знобило, несмотря на духоту бабьего лета, а на лбу бисеринками выступил холодный пот. Солдат жаловался на высокую температуру, ломоту во всем теле, слабость, обильное потоотделение и тупую, ноющую боль в пояснице.
Прокопчук в тот день проводил утренний обход впопыхах. Его ждал очередной «клиент» – полковник из штаба, желавший оформить своему племяннику «посттравматическую энцефалопатию», и майор мысленно уже пересчитывал будущий куш, заключавшийся, разумеется, не в деньгах (Ренат Евграфович был не настолько бесшабашным и жадным, чтобы требовать взятки с вышестоящих, это могло кончиться длительным уголовным сроком), а в том, что когда-нибудь этот полковник поможет майору Прокопчуку, буде возникнет необходимость. В конце концов, высокопоставленный офицер имел отношение к системе снабжения.
Ренат Евграфович бегло, сквозь пальцы, осмотрел больного контрактника, раздраженно постучал пальцами по его спине в районе почек и, не дождавшись ответа на вопрос о болезненности, сам же его и сформулировал.
– Температура высокая, озноб, в пояснице тянет, – перечислил он симптомы вслух, скорее для проформы, чем для сбора анамнеза и постановки диагноза. – Ну, все ясно. Простыл где-то на сквозняке. Обычная простуда, ОРЗ.
– Товарищ майор, – робко начал солдат, – у меня еще… моча какая-то странная стала. Мутная и пахнет нехорошо.
Прокопчук отмахнулся, как от назойливой мухи.
– Меньше всякую гадость пей, вот и не будет пахнуть. Жаропонижающее, постельный режим и обильное питье, – бросил он на ходу дежурной медсестре и, не оборачиваясь, вышел из палаты.
Два дня парня «лечили» от простуды. Но ему становилось только хуже. Температура подскочила до сорока градусов, он начал бредить, метаться по койке, сминая в комок влажную от пота простыню. Боль в пояснице стала невыносимой, острой, режущей. Он кричал, звал кого-то, теряя связь с реальностью. Только когда боец потерял сознание, медсестра забила тревогу.
Немедленно вызвали реаниматолога, взяли у больного анализы, что не было сделано при поступлении, – Прокопчук не уставал требовать на планёрках, что если диагноз можно поставить без дополнительных расходов из бюджета, то делать это надо обязательно. «Вы же сами видите, сколько наша страна тратит на сдерживание коричневой чумы нацизма!» – возвещал он.
Результаты, полученные из лаборатории через час, были ужасающими: зашкаливающее количество лейкоцитов и бактерий в моче, многократно превышенные показатели креатинина и мочевины в крови, что свидетельствовало о нарушении почечной функции. Диагноз был очевиден и страшен в своей запущенности – острый пиелонефрит, гнойное воспаление почек.
Болезнь, которую на ранней стадии можно было легко вылечить курсом антибиотиков, была доведена до критического состояния. Инфекция из почек попала в кровь, начался сепсис – общее заражение организма, которое с высокой вероятностью могло привести к смерти. Больного срочно перевели в реанимацию, а оттуда – на операционный стол.
Хирурги Денис Жигунов и Екатерина Прошина, дежурившие в ту ночь, несколько часов боролись за жизнь пациента. В итоге, чтобы спасти парня, им пришлось удалить одну почку, превратившуюся в мешок с гноем. Боец выжил, но остался инвалидом на всю жизнь. После того, как он был переведён в тыловой госпиталь, и там узнали детали случившегося, разразился скандал. История болезни, где черным по белому был написан диагноз «ОРЗ» и стояла размашистая подпись Прокопчука, стала неопровержимой уликой. Но и на этот раз Ренат Евграфович проявил чудеса изворотливости. Он свалил всю вину на дежурного врача. Им, как назло, оказался всё тот же лейтенант Спиваков.
– Я назначил первоначальное лечение, исходя из первичных симптомов! – кричал он на экстренном совещании у начальника госпиталя. – А лейтенант Спиваков, дежуривший в последующие двое суток, проявил преступную халатность! Он не отследил динамику состояния больного, не назначил дополнительных анализов, когда увидел, что лечение не помогает! Это он, а не я, довел солдата до сепсиса!
Молодого лейтенанта, не имевшего ни связей, ни заступников, сделали козлом отпущения. Ему объявили служебное несоответствие и, чтобы замять дело, отправили с порицанием в один из передовых медсанбатов, в самое пекло. А Ренат Евграфович Прокопчук, отделавшись легким испугом и строгим выговором, продолжил заведовать отделением, как ни в чем не бывало. Его бизнес процветал, а совесть, если она у него и была, молчала, убаюканная шелестом купюр.
Не успела затихнуть недавняя история с пиелонефритом, как к Прокопчуку в кабинет, распространяя дорогой парфюм и ауру власти, вальяжно вошел подполковник из штаба – тот самый влиятельный родственник, который когда-то и проложил Прокопчуку дорогу к этой должности, а уж дальше он сам себе (про начальника финансовой части Кнурова постаравшись забыть как можно скорее) – к практически неиссякаемому источнику дохода.
Подполковник, не тратя времени на пустые любезности и досужие разговоры, которые считал необязательными между «своими людьми», перешел сразу к делу. Речь шла о сыне его, мягко говоря, даме сердца, – младшем лейтенанте. Совсем недавно его, сразу после окончания военного училища, направили в зону боевых действий. Старший офицер, исполняя просьбу любовницы, постарался сделать так, чтобы зелёного лейтёху оставить при штабе, но ничего не получилось: было ясно сказано: коль прибыл служить в войска радиационной, химической и биологической защиты, пусть покажет, на что способен.
– Понимаешь, Ренат, – почесал подполковник лысину. – Пацан нормальный, общительный, умница, всё такое. Да не смотри ты на меня так! Не мой сын, но… отношусь к нему по-отечески. Короче. Он панически, до дрожи в коленках, боится отправки на передок. Отсюда ставлю задачу: найти у парня серьезное заболевание, достаточное для отправки в глубокий тыл по состоянию здоровья. Пусть продолжит служить где-нибудь… да где угодно, лишь бы отсюда подальше.
Прокопчук, расплывшись в подобострастной улыбке, с готовностью взялся за дело. Это был его звездный час, возможность отблагодарить покровителя. Он лично, с преувеличенным вниманием, обследовал младшего лейтенанта, который вошёл после разговора с подполковником, – пышущего здоровьем, розовощекого молодого человека, чья физическая форма не вызывала сомнений. Никаких, даже малейших, патологий, естественно, не обнаружилось. Но этот факт Рената Евграфовича нисколько не смутил. Он госпитализировал парня в отдельную палату и с энтузиазмом принялся «искать» несуществующую болезнь.
Именно в это время в переполненное, гудящее стонами приемное отделение поступил рядовой боец, только что вывезенный с передовой. Его состояние было тяжелым: изнуряющий кашель с отходящей гнойной мокротой, высокая температура, заставлявшая тело биться в ознобе, и выраженная одышка, превращавшая каждый вдох в мучительную борьбу за глоток воздуха. Солдат был из простой деревенской семьи, без денег и влиятельных родственников, способных замолвить за него словечко.
Прокопчук, полностью поглощенный своим «важным» пациентом, уделил ему лишь мимолетный, брезгливый взгляд. Не проведя элементарного осмотра, не назначив рентген грудной клетки или анализ мокроты для определения возбудителя инфекции, небрежно бросил медсестре: «Капельницу с глюкозой и вколите антибиотик широкого спектра. Какой-нибудь помощнее».
Всё своё время, всю свою энергию и жалкие остатки врачебных знаний Ренат Евграфович посвятил племяннику подполковника. После нескольких дней «тщательного обследования», состоявшего из фиктивных процедур и фальсифицированных анализов, Прокопчук с важным видом вынес вердикт: «Тяжелая форма бронхиальной астмы с частыми приступами удушья». Диагноз был абсолютно липовым, высосанным из пальца, но подкрепленным сфабрикованными результатами спирометрии и прочими «доказательствами», созданными в его кабинете.
Младший лейтенант, под чутким руководством майора, мастерски симулировал пару приступов, картинно хватая ртом воздух, и был успешно отправлен на долечивание в глубокий тыл с перспективой оказаться переведённым еще дальше, – туда, где не слышны выстрелы и взрывы.
В это же самое время в общей палате, среди десятков других раненых и больных, угасал рядовой боец. Неправильно подобранный, назначенный «вслепую» антибиотик не действовал. Пневмония, не встретив должного сопротивления, стремительно прогрессировала. Вскоре она осложнилась плевритом – воспалением оболочки легких, что вызвало невыносимую боль в груди и еще большую одышку. Когда его состояние стало критическим, и дежурный врач, наконец, забил тревогу, было уже слишком поздно. Бойца в агонии перевели в реанимацию, но все усилия реаниматологов оказались тщетны. Острая дыхательная недостаточность, ставшая следствием запущенной болезни и преступной халатности, не оставила ему ни единого шанса. Через сутки, так и не придя в сознание, он умер.
Смерть простого солдата не вызвала никакого резонанса. Ее списали на тяжесть боевого ранения и общее ослабление организма. Никто не стал проводить расследование, никто не задавал лишних вопросов. Майор Прокопчук получил от благодарного подполковника ящик коньяка и очередное подтверждение своей полной безнаказанности. Он окончательно уверовал в то, что в этом мире всё решают деньги и связи, а такие понятия, как врачебный долг, совесть и честь, – лишь пустые, ничего не значащие слова для наивных идеалистов.
Ренат Евграфович не знал, что капитан Черных, отозванный на прежнее место службы, успел передать информацию своим коллегам Графиту и Колосу. Он не догадывался, что папка с делом на майора медицинской службы Прокопчука стала значительно толще, пополнившись новыми, неопровержимыми доказательствами. Охота только начиналась.