Часть 9. Глава 106
Тревожные дни, наполненные вязким, липким страхом перед грядущей «беседой» (сам Ренат Евграфович предполагал, что это будет допрос с ведением протоколов, аудио- или видеофиксацией) и пристальным, изучающим взглядом капитана Черных, сменились для майора медицинской службы Прокопчука оглушительной, почти болезненной тишиной. Особист, казавшийся Ренату Евграфовичу словно материализовавшимся в современности призраком сотрудника СМЕРШ из советского прошлого, исчез так же внезапно, как и появился.
Утром следующего дня после их ночной вылазки за ящиком для денег Ренат Евграфович, уже приготовившись к неминуемому вызову на очередной «приватный разговор», который, как он был уверен, станет для него последним на свободе, увидел из окна своего кабинета поразительную сцену. Капитан Черных решительным шагом направлялся к поджидавшему его «УАЗику». Рядом с ним, сопровождаемый заплаканной поварихой Марусей, шёл рядовой Родион Раскольников, про которого в госпитале ходили невероятные слухи. Мол, в одиночку разделался с целой группой диверсантов противника.
Спустя пару минут дверца машины с противным скрипом захлопнулась, и автомобиль, подняв столб густой дорожной пыли, скрылся за воротами госпиталя. Маруся осталась стоять, утирая слёзы платочком одной рукой и махая другой. Прокопчук, не в силах понять, что произошло, поспешил в приёмную начальника госпиталя, где сержант Свиридов ему доложил: пришел срочный приказ из штаба группировки. Капитана Черных отозвали обратно к месту службы – в особый отдел батальона специального назначения, где, по слухам, назревала серьезная операция. Рядового Раскольникова он забрал с собой, оформив перевод для долечивания в санитарной роте при штабе полка, с официальной перспективой скорейшего возвращения на передовую после реабилитации.
Первые несколько часов Прокопчук провел в состоянии оцепенения, вздрагивая от каждого стука в дверь и резких шагов в коридоре. Он не верил своему спасению. Неужели гроза, собиравшаяся над его головой, прошла стороной? Ему казалось, что это лишь хитроумный тактический ход особиста, что сейчас дверь распахнется, и Черных войдет с ледяной усмешкой, чтобы закончить начатое. Но шли часы, день клонился к вечеру, а его никто не беспокоил.
К ночи животный страх, скручивавший внутренности Рената Евграфовича в тугой узел, начал медленно отступать, уступая место сначала робкой, слабой надежде, а затем и пьянящему, всепоглощающему чувству облегчения. Лежа в своей комнате и глядя в потолок, Прокопчук раз за разом прокручивал в голове события последних дней. Он пришел к выводу, что Черных, скорее всего, просто пытался оказать на него психологическое давление, используя ту злополучную фотографию с Марусей как рычаг. Возможно, особист и впрямь подозревал его в чем-то серьезном, но, не найдя весомых доказательств и будучи срочно отозванным начальством по действительно важному делу, решил оставить его в покое. «У них там своих дел по горло, шпионов ловят, диверсантов, – успокаивал себя майор, – а я что? Мелкая сошка. Ну да, увидел он, как я деньги пересчитываю? И что в этом особенного? Отпускные обналичил, и всё тут. Не его собачье дело!»
Эта мысль окончательно его примирила с совестью и реальностью. Страх, цепкий и холодный, сменился безрассудной, почти детской эйфорией. Майор понял вдруг, что не просто выжил –победил. Обыграл самого особиста! Правда, за госпиталем закреплены двое других, с позывными Графит и Колос, но они совсем недавно уехали, – сразу после того, как обменяли пленного британского советника на жену и ребёнка перебежчика с другой стороны Захара Мищука.
«Ну, а раз так, то больше ни одного особиста у нас тут не осталось!» – понимание этого пьянило и раздувало самомнение Прокопчука до невероятных размеров. Он снова почувствовал себя хозяином положения, умным и расчетливым комбинатором, которому все сходит с рук. Металлический ящик с деньгами, надежно укрытый в земле, теперь казался ему не уликой, грозящей трибуналом, а блестящим трофеем, символом удачливости и превосходства. Он решил пока не трогать тайник. Пусть полежит, отлежится, как хорошее вино. А он, Ренат Евграфович Прокопчук, вернется к своим привычным делам. Ведь должность заведующего терапевтическим отделением в прифронтовом госпитале открывала поистине безграничные возможности для дальнейшего обогащения.
Освободившись от давящего, ледяного страха, который сковывал его внутренности каждый раз при виде капитана Черных, Прокопчук с утроенной, почти звериной энергией погрузился в привычную и уютную стихию мелкого мошенничества и взяточничества. Должность, полученная по протекции влиятельного приятеля из штаба группировки, давала ему практически неограниченную, царскую власть в стенах терапевтического отделения. Он стал считать себя местным божком, вершителем судеб. Разве может быть иначе? Кто отвечает за распределение дефицитных импортных антибиотиков? Кто решает, кого положить в отдельную, «генеральскую» палату с окнами в сад, а кого – в переполненный, гудящий стонами общий зал, пропахший хлоркой и отчаянием? И, самое главное, от его размашистой, небрежной подписи зависели дальнейшие заключения военно-врачебной комиссии (ВВК).
Именно ВВК, эта скучная аббревиатура, стала для Прокопчука настоящей золотой жилой, неиссякаемым источником дохода. Он быстро, почти интуитивно, наладил безотказный конвейер по производству липовых диагнозов. Схема была проста, как солдатский сапог, и безотказна, как автомат Калашникова. Трусы, лентяи, «залётчики» и просто те, кто не желал возвращаться на передовую, через проверенных санитарок (Прокопчук довольно скоро заключил с ними выгодную договорённость, это были две женщины чуть за сорок, сбежавшие сюда от безысходности и пьющих мужей) выходили на майора.
– Ренат Евграфович, тут парень один… толковый, из артиллеристов, – начинала разговор доверенная санитарка Тамара Васильевна, заглядывая в кабинет и заискивающе улыбаясь. – Говорит, голова после контузии трещит, спасу нет. Просится на дополнительное обследование, МРТ хочет.
Прокопчук, не отрываясь от пасьянса на компьютере, лениво бросал:
– Голова у всех трещит. Пусть обезболивающее пьет. Мест нет.
– Так он это… благодарен будет. Очень. Говорит, вопрос жизни и смерти.
Майор делал паузу, давая словам утонуть в тишине кабинета, а затем медленно переводил свой взгляд на санитарку.
– Жизни и смерти, говоришь? Ну, раз такое дело, Тамара Васильевна… пусть зайдет твой «артиллерист» к начмеду на осмотр. А я уж похлопочу, чтобы его жалобы услышали.
За определенную мзду Ренат Евграфович находил у совершенно здоровых бойцов несуществующие, но звучащие весьма грозно хронические заболевания. «Хронический персистирующий гепатит – доброкачественная форма воспаления печени с низкой активностью», «посттравматическая энцефалопатия с выраженным астено-невротическим синдромом», «язвенная болезнь двенадцатиперстной кишки в стадии нестойкой ремиссии» – эти и другие диагнозы, которые было трудно, а порой и невозможно проверить в полевых условиях, щедрым потоком лились из-под его пера.
Такса была гибкой, почти рыночной, и зависела от «тяжести» выдуманного заболевания и срока, на который боец освобождался от службы. Небольшая отсрочка на пару месяцев, чтобы «зализать раны» в тылу, стоила относительно недорого. А вот полное комиссование с солидной страховой выплатой, позволявшее навсегда забыть о боевых действиях, обходилось в кругленькую сумму, львиная доля которой, разумеется, оседала в карманах Прокопчука.
Майор действовал нагло, но с оглядкой. Он никогда не брал деньги в своем кабинете и не разговаривал с «клиентами» напрямую. Все финансовые вопросы решались через двух доверенных санитарок, которые получали свой процент и были заинтересованы в молчании не меньше, чем сам Прокопчук. Они были его руками и ушами.
Деньги текли мутной, но полноводной рекой. Закопанный в лесу ящик из-под ремонтного набора быстро пополнялся новыми тугими пачками купюр. Прокопчук упивался своей властью и абсолютной безнаказанностью. Он стал еще более вальяжным, его походка приобрела барскую плавность, а бегающие глазки теперь смотрели на окружающих с нескрываемым высокомерием. Влажные ладони то и дело потирали друг друга в предвкушении очередной наживы. Он почти забыл о капитане Черных, списав его внезапное появление на досадное недоразумение, случайный сбой в отлаженной системе. Ему казалось, что так будет всегда, что этот госпиталь – его вечная и незыблемая вотчина.
На фоне своей бурной коммерческой деятельности, превратившей терапевтическое отделение в подобие биржи, где торговали диагнозами и отсрочками от передовой, врачебные обязанности майор Прокопчук исполнял спустя рукава. Он давно утратил интерес к медицине как к науке, видя в ней лишь инструмент для достижения личных целей. Истории болезни Ренат Евграфович просматривал по диагонали, редко вникая в анализы и результаты обследований. Диагнозы ставились порой наобум, основываясь на поверхностных жалобах пациентов, а лечение назначалось по стандартной, заученной схеме: антибиотики, витамины, обезболивающее.
Его врачебная некомпетентность и откровенное пренебрежение клятвой Гиппократа были притчей во языцех среди медсестер и молодых врачей. За спиной его называли «бездарем» и «коновалом», но в глаза никто не смел высказать и сотой доли претензий, прекрасно зная о его высоком покровителе в штабе группировки. Жалобы на Прокопчука, обращённые к начальнику госпиталя полковнику Романцову, тот складывал в сейф, но хода делу не давал. Опасался: если начнётся расследование, то и к нему придут, спросят: мол, как это получалось, что вы, товарищ полковник, ни сном ни духом не ведали, что у вас под самым носом творится? Уж не состояли ли вы в доле?!
Первый тревожный звонок прозвенел в один из пропитанных влагой сентябрьских дней. В терапевтическое отделение, тяжело дыша и держась за сердце, поступил сорокалетний прапорщик, начальник склада ГСМ полка связи, находящегося в паре десятков километров от госпиталя. Это был грузный, краснолицый мужчина, чье лицо и фигура красноречиво свидетельствовали о многолетней и беззаветной любви к обильной, жирной пище и крепким спиртным напиткам.
– Что у нас тут? – лениво протянул Прокопчук, не отрываясь от изучения каталога элитной недвижимости, расположенной в одном из центральных районов Москвы, да не где-нибудь, а в пределах Садового кольца. Стать тамошним жителем казалось Ренату Евграфовичу признаком величайшего достижения.
– Прапорщик Игнатьев, сорок два года, – доложила старшая медсестра отделения, Валентина Григорьевна, опытная женщина предпенсионного возраста с добрыми уставшими глазами. – Жалобы на жгучую, давящую боль в груди. Говорит, в левую руку отдает, под лопатку. Сильная одышка, холодный пот.
Прокопчук наконец оторвал взгляд от бумаг и мельком, через стол, оглядел пациента. Прапорщик сидел на кушетке, его лицо было бледным, с синюшным оттенком у губ, на лбу выступили крупные капли пота. Он дышал часто и поверхностно, как загнанная собака.
– Опять, поди, жирного наелся, товарищ прапорщик, вот и прихватило, – небрежно бросил Ренат Евграфович, делая пометку в истории болезни. – Классика. Межреберная невралгия на фоне остеохондроза. У вас же спина вечно болит. Верно, товарищ прапорщик?
Тот дважды коротко кивнул, соглашаясь.
– Ренат Евграфович, а может, ЭКГ сделаем? – осторожно предложила Валентина Григорьевна. – Симптомы очень уж на сердечный приступ похожи. Боль за грудиной, иррадиация в руку…
Прокопчук раздраженно поднял на нее глаза. Он терпеть не мог, когда средний медперсонал ставил под сомнение его диагнозы.
– Валентина Григорьевна, кто из нас двоих доктор с высшим медицинским образованием? – ядовито спросил он. – Кроме того, тут я заведующий отделением и лечащий врач, мне виднее. Какая кардиограмма? У него обычное защемление нерва, боль при невралгии тоже может иррадировать.
Ренат Евграфович перевёл взгляд на больного.
– Что, Игнатьев, вчера шашлычок под водочку хорошо пошел? Или чем вы там себя баловали из жирного и солёного, запивая градусным?
Прапорщик лишь с трудом кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
– Вот и я о том же, – удовлетворенно заключил Прокопчук. – Вколоть ему обезболивающее. И спазмолитик какой-нибудь. Полежит, отойдет. Всё, Валентина Григорьевна, исполняйте. У меня дел по горло, – и вернулся к рассматриванию шикарных квартир, о которых прежде мог только мечтать.
Старшая медсестра поджала губы, но спорить не посмела. Она молча сделала назначения и помогла прапорщику дойти до палаты. Тревога не покидала ее. За тридцать лет работы в медицинских учреждениях она насмотрелась всякого и знала, как коварен бывает инфаркт миокарда, особенно у таких вот полнокровных, любящих выпить и закусить мужчин.
Ночью её худшие опасения оправдались. Прапорщику стало хуже. Он начал метаться по койке, срывая с себя госпитальную рубашку, задыхался, жадно хватал ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Дежурный врач, молодой лейтенант Спиваков, вчерашний выпускник медакадемии, был немедленно вызван в палату. Увидев состояние больного, он понял, что дело плохо.
– Быстро! Кардиограф сюда! – крикнул он встревоженной медсестре.
Лента электрокардиограммы…