Она подарила ему новое прошлое, но что она будет делать если он всё вспомнит?
Запах больницы – это едкий коктейль из хлорки, несчастья и надежды, который въедается в одежду навсегда. Вера стояла у палаты мужа, сжимая в руках его кожаный бумажник, и мир сузился до двух бумажных клочков, что лежали внутри: два билета в Париж на завтрашний вечер. Её сердце стучало где-то в горле, тяжёлое и частое, как погребальный колокол.
– Ваш супруг? – устало спросил дежурный врач, выходя из палаты. Его лицо было маской профессионального безразличия.
Вера лишь кивнула, не в силах оторвать взгляд от Артёма, бледного и опутанного трубками, будто паутиной. Он казался таким хрупким, таким чужим.
– Тяжёлая черепно-мозговая. Ретроградная амнезия. Не помнит ничего – ни себя, ни вас, ни того, что произошло. – Врач потёр переносицу. – А пассажирка… Валерия, к сожалению, скончалась на месте.
Имя прозвучало не как слово, а как приговор. Валерия. Та самая яркая художница, с которой он «засиживался на работе», обсуждая «важный проект». Проект под названием «побег». Вера медленно, будто в наркозе, разжала пальцы. Париж. Они должны были лететь вдвоём. Не с ней. Не с женой. Горло сжал спазм, и она сглотнула ком горькой обиды, смешанной с ужасом.
Она заставила себя войти в палату. Воздух свистел в аппарате ИВЛ. Артём лежал с закрытыми глазами, и на секунду она позволила себе просто смотреть на него – на этого красивого, чужого мужчину, который когда-то клялся ей в любви под дождём. Его веки дрогнули, и он посмотрел на неё. Глаза были пустыми, бездонными, как два озера в тумане.
– Я… я тебя знаю? – его голос был хриплым шёпотом, царапающим душу.
И в этот миг что-то в Вере надломилось. Всё, что было до – ссоры, холодные ужины, немые упрёки, это письмо, которое она нашла неделю назад и засунула в самый дальний ящик, – всё это переплавилось в одно сплошное, дикое, отчаянное «нет!». Нет, она не отдаст его. Не отдаст эту боль, эту пустоту, эту мёртвую девушку. Она увидела в его взгляде не просто потерю памяти – она увидела шанс. Шанс стереть всё. Начать с чистого листа.
– Да, – её собственный голос прозвучал твёрже, чем она ожидала, в нём зазвенела сталь решимости. – Я твоя жена. Вера.
В его взгляде мелькнуло что-то – не воспоминание, а вопрошающая, детская незащищённость. Тот самый взгляд, каким он смотрел на неё десять лет назад, когда делал предложение на пустом пляже, держа в руках не кольцо, а ракушку. И в этот миг в её израненной душе родился чудовищный и прекрасный план. План по созданию рая из обломков ада.
Через неделю они были дома. Солнце ласково заливало гостиную, пылинки танцевали в лучах. Но Вера чувствовала себя не хозяйкой, а преступницей, зачищающей место преступления. Она убрала подальше его старый ноутбук, выбросила в мусорный бак за углом смятые записки с незнакомыми номерами, вернула на прикроватную тумбочку потрёпанного «Мастера и Маргариту» – его первую подаренную ей книгу. Каждый выброшенный предмет был камешком в фундаменте их нового, вымышленного прошлого. Она стала рассказывать. Сначала голос срывался, потом привык ко лжи.
– Мы познакомились на выставке, ты сказал, что мои глаза – как два изумруда, в которые ты готов смотреть вечность, – говорила она, а сама вспоминала, как он опоздал на их первое свидание на час.
– Мы венчались в той самой церкви у реки, и шёл дождь, а ты всё прикрывал меня своим пиджаком, – шептала она, стирая из памяти ссору прямо перед алтарём.
– Мы всегда мечтали о ребёнке. Вот, смотри, это эскиз детской, который ты нарисовал, – она показывала ему старый набросок, сделанный в порыве нежности, который так и остался просто наброском.
Артём слушал, как ребёнок, впитывая сказку. Он доверял ей. Он пытался «вспомнить». И его мозг, этот коварный предатель, начал выдавать обрывки правды, завёрнутые в ложь.
– Мне снится запах… масляной краски, – говорил он однажды вечером, глядя в окно на закат. – И какой-то цвет – ярко-красный. Как мак. Как кровь.
Веру бросило в ледяной пот. Валерия писала маслом. Её мастерская пропахла им насквозь. И носила она это алое, кричащее пальто, в котором была так ослепительна. Нож ревности и страха вошёл в самое сердце.
– Это…это от меня, – солгала она, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки. – Я раньше рисовала, помнишь? А красный… красный всегда был твоим любимым цветом. – Это была ещё одна ложь. Он терпеть не мог красный.
Трещина в её идеальном мире появилась спустя месяц. Они гуляли в парке, держась за руки, как настоящие влюблённые. И вдруг Артём остановился как вкопанный перед большой чёрной афишей. «Посмертная выставка Валерии Ивановой». А ниже – чёрно-белое фото. На нём она смеялась, запрокинув голову, и в её глазах плескалась целая жизнь.
– Я её знаю, – прошептал он, и его пальцы непроизвольно сжали её ладонь так сильно, что кости хрустнули. – Я точно её знаю. Кто она?
Воздух вокруг Веры стал густым и липким, как сироп. Она почувствовала, как подкашиваются ноги, а в ушах зазвенело.
– Она была…твоей коллегой, – выдавила она, чувствуя, как горит лицо. – Вы… недолюбливали друг друга. Вечно спорили о искусстве. – Каждое слово обжигало губы.
Артём покачал головой, будто пытаясь стряхнуть наваждение.
– Странно… – проговорил он, не отрывая глаз от улыбки Валерии. – А у меня ощущение, что мы… были близки. Что я её любил.
От этих слов у Веры перехватило дыхание. В глазах потемнело. Она едва донесла его до дома, бормоча что-то успокаивающее. В тот вечер она заперлась в ванной, включила воду и рыдала, прикусив кулак, чтобы он не услышал. Её тело тряслось от беззвучных рыданий, слёзы текли ручьями, смешиваясь с водой в раковине. Она видела своё отражение в зеркале – измученное лицо, глаза, полые от горя и страха. Ей нужно было найти силы. Она должна была зайти в его старый планшет, чтобы стереть все следы, все цифровые призраки.
И вот, глубокой ночью, дрожащими пальцами, она нашла его. Черновик письма в её почте. «Вера, я ухожу. Прости. Я не могу больше притворяться. Я встретил другую…» Она удалила его навсегда, но слова отпечатались в её сознании, стали вечным приговором, который она будет носить в себе. Она сидела в темноте, обняв колени, и слушала его ровное дыхание из спальни. Он спал. А она осталась одна. Одна со своей ужасной, прекрасной тайной, которая медленно разъедала её изнутри.
Шло время. Её выстроенный мир казался прочным, как скала. Осень сменилась морозной, хрустальной зимой. Артём постепенно возвращался к жизни – не к той, что была, а к той, что она для него создала. Он снова начал рисовать эскизы, смеялся её шуткам, как-то утром обнял её просто так, сзади, пока она мыла посуду, и прошептал: «Как же мне повезло». От этих слов у неё заныло под ложечкой сладкой, мучительной болью. Она почти поверила в собственную ложь. Почти.
Он стал говорить о будущем. О ребёнке. О том, как переделают комнату под детскую. И в этих разговорах была такая естественная, такая тёплая надежда, что Вера цеплялась за неё, как утопающий за соломинку. Она запрещала себе думать о Валерии, о билетах, спрятанных на антресоли, о том письме, что осталось только в её памяти. Она играла роль любящей жены так убедительно, что начала верить сама. Их жизнь напоминала красивый, но хрупкий ёлочный шар – достаточно одного неловкого движения, чтобы он разбился.
Кульминация наступила в день полугодового «юбилея» его возвращения домой. Вера испекла его любимый шоколадный торт, зажгла свечи, создавала атмосферу идеального вечера. Артём был в прекрасном настроении, напевал что-то под нос.
– Нам нужны праздничные свечи! Настоящие, длинные! – воскликнул он с детским энтузиазмом.
– Они где-то наверху, на антресоли, в коробке со старыми вещами, – ответила Вера, не поднимая головы от нарезки фруктов.
Сердце на секунду ёкнуло, но она отогнала предчувствие. Он же ничего не помнит. Он безопасен. Она слышала, как он возится наверху, как что-то шуршит. И вдруг – наступила звенящая тишина. Слишком долгая тишина. Потом – медленные, тяжёлые шаги по лестнице.
Она обернулась, с улыбкой, застывшей на губах. И увидела его лицо. Оно было серым, как пепел. В его руке был старый конверт, с который она бросила те два билета в Париж.
Вера, застывшая в дверях с тарелкой нарезанной клубники, увидела, как в его глазах рушится стена. Не было растерянности, не было вопросов. Была леденящая, страшная ясность. Стенка амнезии рухнула окончательно и бесповоротно. Его взгляд стал острым, пронзительным и бездонно печальным.
– Я уходил от тебя, – тихо произнёс он, и каждый звук падал в тишину, как камень в бездонный колодец. Он не отрывал глаз от билетов. – В ту ночь. Мы с Валерией… мы уезжали.
Тарелка выскользнула из её окоченевших пальцев и разбилась с оглушительным, хрустальным грохотом, разбросав по полу алые брызги клубники и осколки их вымышленного, такого хрупкого счастья. Всё. Конец. Финал её пьесы. Она ждала крика, ненависти, краха, обвинений. Она зажмурилась, физически готовясь к удару.
Но Артём не двигался. Он не кричал. Он просто смотрел на неё, и в его глазах не было гнева. Только бесконечная усталость и какая-то новая, взрослая боль.
– Я всё вспомнил, Вера, – его голос был ровным, почти бесстрастным, и от этого становилось ещё страшнее. – Всё. Письмо, которое я тебе писал. Её… Нашу ссору. Всё это вернулось ко мне неделю назад.
Он сделал шаг к ней, подошёл так близко, что она почувствовала исходящий от него холод и дрожь, которую он сдерживал из последних сил.
– Но я также помню… – он замолчал, глотая воздух, словно ему не хватало дыхания. – …что в ту ночь я передумал. Я развернулся и поехал домой. К тебе.
Вера перестала дышать. Мир замер. Слова доносились до неё сквозь вату, медленно и неотвратимо.
– Авария случилась в пяти минутах от нашего дома. Я вёз ей обратно её вещи, чтобы сказать, что всё кончено. Что я не могу. Что я… люблю тебя.
Он посмотрел на билеты в своей руке – эти жёлтые, никчёмные теперь кусочки бумаги, которые она всё это время прятала, как символ его предательства, а на самом деле – ставшие символом его возвращения.
– Ты создала для нас идеальное прошлое, потому что думала, что наше настоящее было ложью. Но это не так. Настоящее… оно было настоящим. Со всеми нашими ошибками, ссорами, болью. И я… я возвращался к тебе. К нашей настоящей, неидеальной жизни.
Он взял её за руки – холодные, дрожащие, липкие от клубничного сока. И в его глазах она увидела не того растерянного мальчика, которого вылепила из пепла и лжи, а своего взрослого, уставшего, совершавшего ошибки, но настоящего мужа. Со всеми его шрамами, его болью и его… покаянием.
Вера не смогла сдержать рыданий. Они вырвались наружу глубоким, надрывным стоном, от которого содрогнулось всё её тело. Она плакала за все месяцы страха, за всю боль обмана, за ту девушку, которая погибла, за его возвращение, которого она не заметила. Она рыдала, а он просто держал её – крепко, надёжно, по-настоящему. Они стояли среди осколков фарфора и обломков правды, и единственным твёрдым островком в этом хаосе были его руки. Руки, которые не оттолкнули, а притянули. Плотно. С любовью.
И в этой тишине, нарушаемой только её срывающимися всхлипами, рождалась не идеальная сказка, а хрупкая и живая надежда на то, что можно собрать себя заново. Уже вместе. Уже без лжи.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Обязательно:
- Поставьте 👍, если понравился рассказ
- Подпишитесь 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens