Вы когда-нибудь задумывались, что останется от вас, когда замолчит ваш собственный голос и вы перестанете быть хозяином своего разума?
Всё началось с солнца, слепящего в объективы тысяч камер, и восторженного рёва толпы где-то далеко внизу. Я, Кирилл, блогер «Rize», стоял на краю крыши небоскрёба «Аметист», чувствуя себя богом, который вот-вот ступит на небо. Высота в триста метров приятно кружила голову, а ветер, гуляющий между стеклянных гигантов, выл саундтреком к моему триумфу.
Воздух на такой высоте был холодным и разреженным, обжигал лёгкие, но это лишь добавляло остроты. Каждый мускул был напряжён, как струна, сердце колотилось в такт обратному отсчёту, тикающему у меня в висках: «Пять… четыре… три…» На моём виске — не просто датчик нейроимпульсов, а новейший экспериментальный нейрочип, мой самый дорогой и продвинутый партнёр по трюкам. Я рекламировал его за безумные деньги, и сейчас он должен был в режиме реального времени выводить на экраны мою энцефалограмму, пульс, уровень адреналина и прочие «радости» в виде крутой инфографики.
В ухе с шипением ожил миниатюрный наушник.
— Прямой эфир, статистика растёт как сумасшедшая, — донёсся голос моего продюсера Марго, холодный и чёткий, как лезвие гильотины. Ни капли волнения. Только деловой азарт. — Давай, Кирилл, сделай их день! Они уже сходят с ума.
Я широко ухмыльнулся, зная, что камеры ловят малейшие мои эмоции, и крикнул, перекрывая ветер: «Ребята, вы это видите?! Это будет самый безумный заход за всю историю! Лайкайте, комментируйте, подписывайтесь! За каждого нового подписчика — по отжиманию, когда выйду! Не подведу!»
Я шагнул на канат. Он дрожал под ногами, живой, как змея, пружиня и вибрируя от каждого моего микродвижения. Ветер хлестал по лицу, а в ушах звенела не кровь — звенела слава, опьяняющая и всепоглощающая. Я шёл, широко раскинув руки, смеясь над страхом, как и полагается королю контента, повелителю лайков и властелину хайпа. Я был центром вселенной, точкой к которой прикованы миллионы взглядом, как живьем внизу, так и у экранов.
Ещё шаг. Всё ближе к другой крыше, где меня ждала победа, я шел на мировой рекорд. И вдруг — нога заскользила? Не рассчитал порыв ветра? Или просто на секунду задумался о цифрах, а не о равновесии? Неважно. Провал в пустоту. Моё падение длилось вечность, и за эти секунды я увидел, как на земле, далеко-далеко внизу, загораются восторженные глаза моих подписчиков. А потом — оглушительный удар о предохранительную сетку, натянутую ниже, и тишина.
— Он овощ, Марго. Кома, вероятно, необратима. Проект «Rize» закрыт. Вычёркиваем из грандов.
Голоса доносились сквозь толщу ваты, густой и вязкой, в которой утонуло моё сознание. Они были далёкими, как радиопомехи из другой галактики, но я узнавал их.
— Овощ? — холодно, почти насмешливо откликнулся голос Марго. Я узнавал бы его везде, даже в аду. В нём всегда была сталь. — Дорогой мой, не будь таким мелодраматичным. Посмотри на данные с его нейрочипа. Это не просто энцефалограмма. Это… чистое, неподдельное кино. Смотри.
Я не видел и не слышал их, но я чувствовал их присутствие, как два тёмных, тяжёлых пятна на самом краю моего угасшего мира. Моё подсознание, оставшись без цензора-разума, без моего эго, начала сходить с ума. Его рвало наружу клубами сюрреалистичных, безумных образов: вот я падаю сквозь радужные облака, которые на поверку оказывались горой конфетти из свёрнутых банкнот; вот я бегу в погоню за собственным эхом в бесконечных лабиринтах из зеркал, где в каждом отражении был чужой, незнакомый человек; вот я пытаюсь построить город из лайков и дислайков, но скользкие, как мыло, сердечки утекают у меня между пальцев.
— Запускаем прямой эфир, — это был приговор, а не предложение. Её голос не дрогнул ни на секунду. — Называем «Сон Rize». Хэштег #ЧтоПриснитсяRize. Готовьте пресс-релиз. Это не трагедия. Это — новый виток эволюции контента.
— Марго, это безумие! — новый голос, старческий, надтреснутый. Доктор Маслов. Я смутно помнил его — умные, усталые глаза за стёклами очков, руки, пахнущие антисептиком. — Чип не для этого! Я создавал его для краткосрочного мониторинга во время трюков, а не для круглосуточного шоу! Вы знаете, что такое нейропластичность? Его мозг сейчас уязвим, как открытая рана! Вы сотрёте его личность, вы превратите его мозг в кашу! Это чистейшей воды эксплуатация!
— Его личность, Дмитрий Сергеевич, — голос Марго стал сладким, как сироп, но с явным ядовитым дном, — сейчас приносит больше пользы и света, чем когда-либо. Людям нужно это искусство. Настоящее, без фальши. Они устали от постановок и заказных обзоров. А тут — чистое подсознание. Последний, незацензуренный крик души. И он наш.
И понеслось. Первая трансляция моего сна, где я летал на доске из вспененных, яростных комментариев над бушующим океаном из слёз смайликов, собрала сотни миллионов просмотров. Критики в пафосных статьях в глянцевых журналах назвали это «последним искренним искусством эпохи цифрового аутизма». Марго, не теряя времени, наняла целую команду монтажёров, звукорежиссёров и дизайнеров, которые сводили мои кошмары и грёзы под драйвовые саундтреки, накладывали цветовые фильтры, выделяя самые яркие и шокирующие моменты. Бренды платили безумные деньги, чтобы их продукция «приснилась» мне. Мне снилась банка газировки, и её курс взлетал на бирже. Я стал вселенским феноменом, священной коровой медиапространства, не произнося ни слова. Моё тело лежало в стерильной палате, безмолвное и беспомощное, а моё «цифровое привидение», танцевало на раскалённых углях публичного интереса.
А тем временем мои сны, лишённые надзора моего разума, становились всё чернее и плотнее. Ясные, яркие, почти мультяшные картины сменились цикличными, давящими кошмарами. Я бежал по бесконечному, тёмному коридору, стены которого были сложены из мерцающих экранов с падающими, как на бирже во время краха, цифрами просмотров. С потолка медленно сочилась и капала чёрная, вязкая смола, и каждая капля, падая на пол, превращалась в шипящее, ядовитое слово «фейк». Моё собственное отражение в этих экранах, искажённое до гротеска, с пустыми глазницами, кричало мне, разрывая голосовые связки в клочья: «Ты — никто! Ты — просто пустое место, которое заполнили чужими желаниями и страхами! Ты — мем, призрак, порождение алгоритмов!»
И парадокс — чем мрачнее, безысходнее и отчаяннее становилось у меня в голове, тем выше взлетали рейтинги трансляций. Люди с упоением разгадывали символизм моих мук, психологи устраивали публичные разборы, а фанаты плакали, глядя на мои страдания. Апокалипсис моего «я» стал главным трендом сезона. Хэштег #КошмарRize топил все соцсети. Я был в эпицентре урагана, который сам же и породил своим первым шагом по тому злополучному канату, но теперь был лишь куклой, марионеткой в его безжалостных руках. А куклы, как известно, не могут крикнуть: «Хватит!». Они могут только безмолвно разрушаться под восторженные аплодисменты зрителей.
Тишина в студии была оглушительной. Она длилась ровно три секунды — ровно столько, сколько требовалось Марго, чтобы осознать масштаб катастрофы. Потом её крик, резкий и животный, разорвал мёртвую тишину операторской.
— Включите обратно! Немедленно! — она металась между чёрными мониторами, её пальцы с идеальным маникюром яростно стучали по неподдающимся клавишам. — Это пиковый момент! Весь интернет смотрит на нас! Миллионы зрителей ждут развязки! Серверы! Проверьте серверы!
Техники засуетились, застучали по клавиатурам. Воздух стал густым от паники и пота. Доктор Маслов стоял неподвижно, его лицо было серым и старым. Он смотрел на искажённое яростью лицо Марго и видел не человека, а воплощение того самого вируса, что пожирал Кирилла изнутри. Её глаза горели холодным огнём амбиций, и в них не было ни капли сожаления.
— Не понимаете? — её голос снова стал ледяным, тоньше бритвы. Каждое слово было отточенным клинком. — Он не имеет права нас покинуть! Не сейчас! Его кошмар — это не просто контент. Это откровение! Социальный эксперимент…
Маслов медленно покачал головой. Он больше не слушал этот бред. Его уши отказывались воспринимать эти оправдания, прикрытые псевдофилософской шелухой. Он повернулся и вышел из студии, оставив за спиной этот сумасшедший дом, этот храм нового цифрового безумия. Его шаги гулко отдавались в пустынном, освещённом неоновым светом коридоре. Ему нужно было туда, где ещё пахло медициной, антисептиком и где главной ценностью была человеческая жизнь, а не рейтинги.
Стерильная, пропитанная запахом хлора и одиночества тишина палаты интенсивной терапии стала для него почти благословением после гвалта студии. Он сделал глубокий вдох, пытаясь очистить лёгкие от миазмов жадности и цинизма. Он подошёл к койке. Кирилл лежал точно так же, как и много дней назад — бледный, почти прозрачный, подключённый к аппаратам, которые гудели ровно и монотонно, словно читали молитву. Обычный монитор жизненных показателей вырисовывал скучные, предсказуемые линии, свидетельствующие лишь о работе вегетативной нервной системы. Но тот самый, отдельный экран, что был подключён к нейрочипу, был мёртв. Абсолютно пуст. Ни намёка на ту бурю, что всего час назад собирала миллионы зрителей. Казалось, вместе с надписью «НЕТ СИГНАЛА» из мира ушла целая вселенная.
Доктор тяжело опустился на стул рядом. Его руки, руки учёного, создавшего этот проклятый чип, бессильно упали на колени. Он смотрел на неподвижное лицо Кирилла, на котором не осталось ничего от того дерзкого, самоуверенного парня с крыши небоскрёба. Теперь это была просто маска, восковая кукла.
— Прости, мальчик, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло и устало, словно он прошёл километры, не сдвигаясь с места. — Я не сберёг тебя. Я был слеп. Я создал инструмент, скальпель, а они… они сделали из него орудие пыток. Я думал, что служу науке, а стал служить цирку. Самому уродливому цирку на свете.
Он закрыл глаза, пытаясь прогнать навязчивые, яркие образы последних снов Кирилла — тот вихрь из нулей и единиц, пожирающий последние островки чего-то человеческого, тот цифровой апокалипсис, который так восторженно встречала толпа. Он представлял, как нейронные связи, эти хрупкие, изумительные по своей сложности дорожки памяти, личности, чувств, рвутся под натиском нескончаемого шоу, как изящный кораблик, который слишком долго швыряло в шторм, в конце концов разваливается на щепки, которые уже никогда не сложить обратно.
И тут, в этой гробовой тишине, случилось нечто. Пальцы Кирилла на правой руке, лежащие на белоснежной, накрахмаленной простыне, дёрнулись. Всего один раз. Судорожно и неприметно, как у марионетки, у которой порвалась одна-единственная, но очень важная нитка. Движение было почти призрачным, едва уловимым, но доктор Орлов, не отводивший от него взгляда, заметил его. Он вздрогнул, словно его ударили током. Его взгляд, привыкший читать сложнейшие графики, молнией переметнулся на маленький, до сих пор безмолвный экран энцефалографа.
И замер.
Сначала ничего. Потом на чёрной, матовой поверхности прибора, который видел только он, возникла крошечная точка. Она вспыхнула и погасла. Затем ещё одна. Через мгновение они соединились в робкую, прерывистую, но неумолимую линию. Потом ещё. И вот уже по экрану затанцевала причудливая, но до боли знакомя активность. Тот самый узор, что всего час назад собирал миллионы просмотров и делал состояние для Марго. Сначала робко, словно искра, пытающаяся разжечь пламя в сырых дровах. Потом увереннее — витиеватые спирали, резкие, почти истеричные пики, глубокие, пугающие провалы. Мозг снова генерировал сложные, хаотичные, но безусловно осмысленные сигналы.
Разум всё ещё был там. В той самой бездне, куда его столкнули сначала собственное тщеславие, а потом безжалостность других. Он работал, выживал, творил в этом кромешном аду одиночества. Доктор смотрел на эти линии, на эту тихую, невидимую миру бурю в остывающем мозгу, и не видел в них ни искусства, ни сенсации. Он видел лишь одинокий, неприкаянный призрак в лабиринте из собственных снов, обречённый вечно искать выход, которого, возможно, уже не существует. Он видел боль. Бесконечную, немую боль.
Но что именно из этой бездны подавало сигналы? Обломки личности Кирилла, того наивного парня, что гнался за лайками и славой, не понимая их истинной цены? Новый, рождённый в муках цифровой демон, чудовище, созданное из страхов, тщеславия и восторженных комментариев толпы? Или просто бессмысленное, прекрасное и ужасное в своём хаосе эхо былой славы, последний след нейронного импульса, лишённый какого-либо сознания, последний вздох утопающего в океане собственного подсознания?
Ответ остался за гранью сна, в тишине, которая оказалась громче любого рёва толпы. Доктор Маслов так и не смог найти его, глядя на безмятежное, как маска, лицо в палате и на бурлящие, полные неизбывной тоски линии на экране. Между ними лежала целая вселенная, рождённая на стыке технологии и человеческого безумия. И дверь в неё была закрыта навсегда. Он мог только сидеть и слушать. Слушать тишину, в которой отдавалось эхо крика запертого разума, которого никто не услышал.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Обязательно:
- Поставьте 👍, если понравился рассказ
- Подпишитесь 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens