Часть 9. Глава 104
Октябрь окончательно вступил в свои права, окутывая фьорд плотными, влажными туманами и затяжными холодными дождями. Казалось, что само море теперь дышит этим белёсым молоком, и оно медленно ползёт по склонам, заглядывает в окна, пряча очертания деревьев и горных вершин. Дни стремительно сокращались, и жизнь в маленьком домике на берегу Северного моря почти целиком переселилась под крышу, ближе к теплу каменного очага, где огонь трещал и вспыхивал яркими искрами.
Для Марии это время стало особенным: периодом медленного, но упорного укоренения в новой реальности. Пустота, оставленная амнезией, всё ещё зияла, но теперь она постепенно заполнялась простыми, осязаемыми вещами – запахом свежеиспечённого хлеба, который так щекотал ноздри, теплом шерстяного свитера с вышитыми рождественскими оленями, влажным звоном дождевых капель по черепичной крыше.
Её дни были наполнены нехитрыми, но важными для ведения быта заботами, которые она делила с Ленорой. Хозяйка дома, приметив округлившийся живот Марии, оберегала её от тяжёлой работы: никаких ведер с водой из колодца, никакой колки дров. Вместо этого норвежка поручала дела, требующие усидчивости и внимательности. Мария перебирала ягоды, собранные ещё летом, – рубиновые бусины брусники и иссиня-чёрные, бархатные черничные горошины, что окрашивали её пальцы в стойкие пурпурные пятна. Из них рождались густые, ароматные джемы, что потом согревали зимние завтраки.
Иногда они вместе солили грибы: Мария с осторожностью очищала скользкие шляпки рыжиков, снимая тонкую плёнку, и аккуратно укладывала боровики в банки, пересыпая специями. Сначала её движения были неловкими, словно детскими. Но постепенно руки сами начинали вспоминать то, что напрочь отказалась помнить голова. Пальцы вдруг находили нужный ритм при замешивании теста; нож в ладони уверенно отделял косточки от слив; движения при нарезке овощей становились отточенными и размеренными.
Ленора наблюдала за этими маленькими победами с тихой, почти материнской радостью. Она никогда не произносила этого вслух, но в глубине души верила: через эти простые, осязаемые труды, через возвращение к основам бытия к Марии когда-нибудь вернётся и память о её прежней жизни.
Особенно полюбились гостье долгие вечера, когда за окнами бесновался ветер, а в доме воцарялось спокойное, душевное тепло. Харальд, починив сети, усаживался у камина с куском дерева, и в его больших руках из бесформенной чурки постепенно возникали ложки, фигурки птиц, кораблики, – всё это он делал и для удовольствия, и на продажу, когда ездил на ярмарку. Ленора доставала свою корзину с вязанием, и её проворные пальцы со звоном спиц творили чудеса: из-под них рождались носки с узорами, плотные свитера, мягкие, тёплые шали. Мария, заворожённая этим почти магическим действом, однажды не выдержала и робко попросила научить её.
Ленора только обрадовалась. Она вручила гостье толстые деревянные спицы и клубок мягкой, чуть колючей овечьей шерсти. Первые уроки были мучительно трудными. Петли упрямо соскальзывали, полотно то затягивалось в тугой, почти деревянный ком, то, наоборот, расползались рыхло, как старая рыбацкая сеть. Мария хмурилась, часто распускала целые ряды и начинала снова, проявляя упрямство, неожиданное для её хрупкой внешности. Ленора, смеясь, поправляла руки беременной женщины, показывала, как правильно накидывать нить, как чередовать лицевые и изнаночные петли, чтобы рождался узор.
Со временем дело пошло на лад. Мария освоила простую резинку, затем лицевую гладь. Первым её самостоятельным творением стал неказистый, местами кривоватый, но очень тёплый шарфик для будущего малыша. Когда она держала его в руках, крошечный, но настоящий, впервые за долгое время ощутила гордость за себя. Это чувство согревало её сердце сильнее огня в очаге.
Вслед за спицами в руки лёг крючок: Ленора терпеливо объясняла, как вывязывать воздушные петли и столбики. И вскоре Мария уже умела создавать простые кружевные салфетки и оборки для детских чепчиков. Это занятие стало для неё лекарством: ритмичное движение крючка, петля за петлёй, ряд за рядом, успокаивало и приводило мысли в порядок. Оно не требовало воспоминаний, только сосредоточенности на настоящем мгновении.
Иногда, когда ненастье отступало и облака расходились, Харальд брал её с собой на рыбалку. В это время года воды фьорда были спокойны, почти сонны, и вылазка становилась безопасным и удивительно умиротворяющим занятием. Мужчина вручал Марии простую удочку, показывал, как насаживать наживку, как правильно забросить леску. Она садилась на корме его старой лодки, кутаясь в тяжёлый овчинный тулуп, и терпеливо ждала. Ей нравилось это тихое ожидание, мерное покачивание на волнах, холодный воздух, пропитанный солью, и крики чаек над головой. Её не тянуло к большому улову: сам процесс был важнее результата. В эти минуты она чувствовала, что жизнь пусть и чужая, но всё же настоящая, течёт сквозь неё так же, как вода сквозь ладони.
Харальд, обычно немногословный и суровый на вид, в такие минуты словно преображался. Его лицо смягчалось, голос терял привычную резкость. Он рассказывал Марии о рыбе, что водится в их фьорде: о треске, что идёт большими стаями, о серебристой сайде, что держится ближе к поверхности, о пикше, пугливой и хитрой. Он показывал, как по резким взмахам крыльев чаек и их крикам можно понять, где скрывается косяк. Его грубоватый, низкий тембр на фоне плеска воды и мерного покачивания лодки звучал так умиротворяюще, что Мария порой забывалась, будто попала в чужую, но очень уютную сказку. Она слушала, кивала, жадно ловила каждое слово, словно впитывала в себя этот новый, незнакомый мир.
Иногда ей удавалось поймать что-то самой. Радость от серебристой, ещё трепещущей в руках рыбки была чистой, искренней, почти детской. Харальд при этом одобрительно крякал, помогая снять добычу с крючка. В его взгляде появлялось тепло – то самое, что выдаёт человека, которому небезразлично, кого он защищает. Мужчина давно перестал видеть в Марии просто «найдёныша, прибитого к берегу морем». Она становилась для него чем-то вроде приёмной дочери – кроткой, уязвимой, нуждающейся в заботе.
Так, в череде простых, но важных сельских дел и неторопливых разговоров, текли недели. Жизнь в доме у фьорда была размеренной и предсказуемой, словно сами приливы и отливы. Память всё так же не возвращалась. Мария по-прежнему не знала своего настоящего имени, не помнила ни лиц, ни событий прошлого. Но эта пустота уже не пугала её так, как в первые дни. Она перестала быть чёрной дырой, грозящей поглотить, и теперь казалась скорее фактом, частью новой реальности, в которой она жила.
Иногда, правда, ночью её настигали обрывочные сны: яркие огни большого города, запах стерильности и белые халаты, плач младенца, мужские руки, бережно обнимающие её… Но стоило открыть глаза, и всё исчезало, таяло, как утренний туман над водой. Мария перестала мучить себя вопросами. У неё был дом, еда, люди, которые стали ей пусть и не родной, но всё-таки семьёй. И была новая жизнь внутри неё – тихая, невидимая, но такая сильная. Она ощущала её с каждым днём всё отчётливее и знала: это единственная и нерушимая связь с будущим.
В начале ноября, в один из редких ясных дней, когда солнце робко пробивалось сквозь рваные облака, Ленора попросила Марию съездить в ближайший посёлок. Нужно было купить у знакомого фермера свежих яиц и молока. Дорога занимала около часа на стареньком, но всё ещё надёжном автомобиле Харальда. Мария, к удивлению всех, освоила его буквально за пару уроков: тело помнило то, чего не помнила голова. Мышечная память оказалась крепче провалов сознания.
Правда, поначалу норвежскую семью смутило, когда вспомнили, что у них гостьи нет автомобильных прав. Но то, как уверенно она стала водить, не оставляло сомнений: умеет, притом довольно хорошо. Ну, а документы… Всё равно полиция в их краях – большая редкость, да и видеокамерами не так всё понатыкано, как в Осло и его окрестностях. Потому, попросив ехать осторожно, отпустили.
Обратно Мария ехала спокойно, почти лениво. Узкая асфальтированная дорога вилась вдоль берега фьорда, словно тонкая лента. Солнце пробивалось сквозь золотые кроны берёз, и свет пятнами ложился на капот, словно играя с ней. Мария немного приоткрыла окно, впуская в салон прохладный, солоноватый воздух. Настроение было умиротворённым, тихим.
Неожиданно её обогнали трое мальчишек: двое лет восьми и один примерно шести-семи, все на велосипедах. Они неслись наперегонки, громко перекрикивая друг друга, смеялись звонко и беззаботно. Их радость и лёгкость тронули что-то в сердце Марии. Она улыбнулась невольно, замедлила ход машины почти до скорости никуда не спешащего пешехода, чтобы не мешать их гонке.
Мальчишки скрылись за крутым поворотом. И тут – резкий, пронзительный вскрик. За ним – глухой удар металла о камень и почти сразу же отчаянный, полный боли детский вопль. Мария вздрогнула от неожиданности. Она проехала еще немного, а затем плавно надавила педаль тормоза, колёса встали на мокром асфальте. Машина замерла у обочины. Мария выбралась наружу, едва захлопнув дверь, и поспешила к повороту.
Картина, открывшаяся её глазам, врезалась в память с хищной ясностью. Один из мальчишек лежал на асфальте рядом с искорёженным велосипедом. Его правая нога была вывернута под неестественным углом. Из глубокой, рваной раны на голени толчками била алая кровь. Она растекалась по серому асфальту, образуя жутко быстро растущую лужу. Двое его друзей стояли рядом, побледнев, словно из них самих выкачали всю кровь. Один тихо рыдал, закрыв лицо ладонями. Другой – просто глядел на раненого широко раскрытыми глазами, будто каменный.
Тут что-то внутри Марии щёлкнуло. Её прежняя отрешённость, медлительность, мягкая задумчивость исчезли, будто их и не было. Словно в сознании включился невидимый рубильник. В ней ожила другая женщина – собранная, решительная, знающая, что делать. Та, кто не позволит панике взять верх.
– Немедленно звоните в «Скорую помощь»! – Мария сказала это твердо и властно, без малейшей тени паники, но с абсолютной уверенностью, что мгновенно передалась всем вокруг. Она говорила по-русски, но интонация была такой решительной, что мальчишки, не понимая ни слова, инстинктивно подчинились. Один из них, всхлипывая, вытащил из кармана мобильный телефон, руки его дрожали, но он не осмеливался опустить взгляд.
– Ja, ja! Doktor, doktor! – повторила Мария по-норвежски.
Не теряя больше ни секунды, она опустилась на колени рядом с пострадавшим мальчиком.
– Hva heter du? (Как тебя зовут?) – спросила мягко, но с непоколебимой настойчивостью, глядя прямо в полные слез и боли глаза ребёнка.
– Олуф… – прошептал он, от пережитого почти лишившись возможности разговаривать.
– Олуф, меня зовут Мария. Я врач. Я помогу тебе. Только слушай меня внимательно и постарайся не двигаться, хорошо? – ее норвежский был по-прежнему недостаточно хорош, но раненый понял и испуганно кивнул. Его маленькая грудь подрагивала, но в спокойном голосе незнакомки была такая уверенность, что он начал чуть-чуть успокаиваться.
Первым делом нужно было остановить кровотечение. Мария быстро оценила ситуацию. Кровь была ярко-красной, пульсирующей, струйной – артериальное кровотечение. Это было чрезвычайно опасно; каждая секунда могла стать решающей. Она быстро огляделась в поисках чего-нибудь, что можно использовать для жгута. Взгляд упал на одного из друзей Олуфа – вокруг шеи был повязан яркий шарф, словно созданный для этой цели.
– Дай мне это! Быстро! – скомандовала она, указывая на предмет.
Мальчик, дрожа, но без раздумий, снял шарф и протянул Марии. Ее руки работали с поразительной скоростью и точностью: наложила жгут выше раны, на бедро, закрепила его найденной на обочине крепкой веткой, и кровь сразу стала уменьшаться. Она взглянула на часы, отметила точное время наложения жгута – маленький ритуал, жест контроля над хаосом.
Следующим вызовом был перелом. Нога оказалась деформирована, из раны виднелся обломок кости – открытый перелом голени. Мальчик шевелил ногой, и Мария понимала, что любое движение может вызвать смещение отломков и болевой шок.
– Мне нужны две прямые палки или доски, – сказала она друзьям Олуфа, показывая жестами, – и что-нибудь, чем их можно привязать. Ремни, шнурки, веревки – все, что есть!
Мальчишки, преодолев первый шок, кинулись искать материалы. Они нашли две достаточно крепкие прямые ветки в придорожных кустах, один снял с себя ремень… другой начал развязывать ботинки, чтобы использовать шнурки.
Мария действовала с холодной…