Дарья Десса. "Игра на повышение". Роман
Глава 37
Ох, какая же я наглая! И в то же время какая глупая – сама себя пугаю. Тащу к себе в кабинет человека, который может стать совсем скоро самым главным начальником компании. И всё это – тихо, пока никто не видит. Ведь если кто-то узнает, по офису немедленно поползут слухи: «Алина к себе шефа затащила», «Она что, уже проталкивает свои интересы?», «Да-да, решила карьеру сделать через постель!» И мне потом придётся краснеть, оправдываться перед Жирафом. А он – известный любитель интриг. Стоит Гиене услышать что-нибудь, она тут же бежит ему рассказывать в сочных подробностях, а потом уже языки растягивают слухи по всем этажам. Ужас! Но, честно говоря, мне наплевать. Иногда ради важной цели нужно идти на риск.
Я упрямо веду Леднёва в свой кабинет. Он не спешит, внимательно оглядывает обстановку – словно оценивает не меня, а пространство. Подходит к моему письменному столу, ощущая себя здесь повсюду полновластным хозяином, которому не нужно спрашивать разрешение, берет один из развёрнутых листов, прищуривается, наклоняется к эскизам. На столе – схемы, планы, макеты, и несколько картин, которые я писала в свободное время, когда вдохновение нагоняло. Они не для галочки – это часть меня, тихая и откровенная.
– Это всё ваши разработки? – спрашивает Владимир Кириллович, не отрывая взгляда от моих бумаг. Голос у него по-прежнему ровный, деловой, но с ноткой лёгкого удивления.
– Да, мои, – отвечаю коротко, потому что не люблю много говорить о себе без видимой причины. Но в груди что-то греет: приятно, когда твой труд таки замечают.
– Вам не говорили, что вы очень талантливая? – Леднёв снова смотрит, уже не на работы, а на меня.
От такой прямоты я всё же смущаюсь и опускаю глаза, немного растерявшись от смущения. Быстро беру себя в руки: вдох, выдох. Решилась же на этот шаг не ради лести. Выпрямляюсь и говорю очень серьёзно, глядя собеседнику в глаза:
– Владимир Кириллович, я к вам по делу. Хочу поговорить про Романа Орловского. Пожалуйста, не увольняйте его.
Слова вырываются легко, я уже давно подготовилась к этой реплике. Говорю спокойно, но убедительно.
– Орловский – отличный специалист. Мы недавно работаем вместе, но были в одной командировке, и я видела, как он действует в полевых, так сказать, условиях. Роман проявил себя на все сто процентов: гибкость мышления, способность к быстрому решению задач, умение выкручиваться из практически любой сложной ситуации. Если вы его уберёте, компания потеряет серьёзный профессиональный ресурс.
Чувствую, как слова набирают силу в груди, потому добавляю, чуть смягчая тон:
– Прошу вас простить мою откровенность. Да, я знаю о прежних ошибках Романа, но смею вас заверить: они в прошлом, он искренне раскаялся. Терять таких людей – неразумно. И вообще. Errare humanum est. Человеку свойственно ошибаться.
Когда я разговорилась, поняла: пора действовать решительнее. Подняла голову, встретила взгляд Леднёва и держала этот взгляд целых несколько секунд, не отводя. В этих секундах, кажется, что проходит целая история: проверка на искренность, на стойкость, на то, насколько ты веришь в свою правоту. И, к моему облегчению, он не отвернулся.
– Это всё, о чём вы хотели меня попросить? – спрашивает Владимир Кириллович, поглядывая на часы. Проходят считаные минуты, а разговор будто бы длился дольше.
– Да, – отвечаю кратко, потому что более пространно, если Леднёв пожелает, поговорить можно и потом. Я готова отстаивать Орловского, поскольку искренне верю: если он уйдёт, то одна тот объём работы, который нагромоздится после слияния, не потяну. Если же придёт кто-то другой, не факт, что со своим характером и взглядами смогу с ним (или с ней) сработаться.
Владимир Кириллович чуть приподнимает бровь и вновь задерживает на мне свой серьёзный, испытующий взгляд.
– А как же конкурс? – произносит осторожно, словно проверяет меня на прочность. – Не боитесь, что Орловский выйдет вперёд? В таком случае вы рискуете остаться без места.
Я делаю короткий вдох и выдыхаю лишь раз, чтобы взять себя в руки.
– Не боюсь, – отвечаю твёрдо, не позволяя голосу дрогнуть. – Во-первых, я уверена в собственных силах и в том, что мои идеи стоят того, чтобы за них бороться. А во-вторых, я думаю не только о себе. Если нам удастся заключить контракт с «Тес Котт», это будет означать стабильность и перспективы для всей команды. Для коллег, для компании. Я не о личной выгоде говорю. Так меня воспитали: в первую очередь – коллектив, а уж потом личное.
Леднёв на мгновение замолкает, будто обдумывая сказанное, и вдруг задаёт неожиданный вопрос, выбивающий меня из привычной логики:
– Где вас так воспитывали? Родители? Дедушка с бабушкой? – он произносит это тоном скорее задумчивым, чем придирчивым. – Знаете, ваши слова напомнили мне кое-что из моего короткого комсомольского прошлого…
Я поднимаю на него глаза и, решив не юлить, отвечаю прямо:
– Нет. В детском доме. – И тут же добавляю, почти отрезаю: – Но это не суть дела.
Не хочу, чтобы разговор уходил в ненужное русло. Ещё меньше хочу, чтобы моё прошлое стало предметом снисхождения или жалости.
– Так вы… детдомовская? – в голосе Леднёва слышится искреннее удивление, но ни капли презрения или неловкости. Он скорее хочет понять, чем поставить ярлык.
– Да, – отвечаю твёрдо и поднимаю подбородок чуть выше, чем нужно. – И что с того? – в моём тоне сквозит вызов. Я слишком хорошо знаю, как обычно смотрят на сирот – будто мы не такие, как все, будто мы «второсортные». И я готова сражаться за своё достоинство в любую секунду. «Если он хоть слово дурное скажет, – мелькает зло в мыслях, – пошлю его к чёрту».
Но Леднёв только чуть улыбается, уловив мой боевой настрой.
– Ничего, всё в порядке, – говорит спокойно, без насмешки. Наоборот, в его голосе слышится уважение. Потом делает паузу, словно снова примеряет меня на весах своего доверия, и добавляет: – Хорошо, Алина. Я подумаю над вашим предложением. Но сейчас мне пора. Всего доброго и удачи!
– До свидания, – отвечаю и провожаю его взглядом, пока за ним не захлопывается дверь.
Проходит всего пару минут. Я успеваю лишь перевести дух, как в кабинет торопливо влетает Снежана. Лицо её бледное, на щеках неровные красные пятна, будто её застали за чем-то запретным. Она явно взволнована и даже чуть растеряна.
– Это был… он, да? – выдыхает она на полуслове, глядя на меня широко распахнутыми глазами.
– Кто «он»? – спрашиваю нарочито спокойно, хотя прекрасно понимаю, о ком речь.
– Ну… тот самый… будущий самый главный начальник! – выпаливает она быстро, почти шёпотом, словно боится, что за стеной кто-то услышит. Дышит так, будто только что пробежала стометровку, и пальцы у неё слегка дрожат.
Я невольно улыбаюсь, стараясь её утихомирить:
– Успокойся, Снежок. Чего ты так трясёшься?
Она пытается отдышаться, потом почти с восторгом, но и с ужасом одновременно лепечет:
– Ох, Алина Дмитриевна… ну вы вообще!..
– В смысле? – спрашиваю суховато, хотя догадка у меня уже есть.
– Затащили к себе в кабинет будущего… – она не договаривает, но глаза её горят, словно она стала свидетельницей чего-то невероятного. И в этом блеске – и восторг, и страх.
Я нахмуриваю брови и резко обрываю её фантазии:
– Снежана. Если хоть слово кому-нибудь скажешь, понижу до курьера.
Она вскидывает руки, будто в клятве:
– Я никому, никому! Честное слово! – и тут же поспешно выскакивает за дверь, всё ещё шумно втягивая воздух, словно от волнения не может отдышаться.
Остаюсь одна. Устало откидываюсь в кресле, чувствуя, как на плечи падает тяжесть совершённого шага. «Похоже, зашла слишком далеко», – мелькает мысль. И всё же в груди нет настоящего страха. Почему должна бояться Леднёва? Ведь не набивалась к нему в любовницы. Сказала то, что думала, и в первую очередь ради компании, а не ради личного выигрыша.
Если он не глуп, поймёт и оценит моё рвение.
Но вместе с этим приходит ясное ощущение: теперь события пойдут быстрее. Решения «взрослых пацанов», как мы называли старших у себя в детдоме, могут в один момент перекроить мою судьбу. Последствия будут серьёзными, и отмахнуться от них не получится. Но и новые возможности уже открываются – риск всегда что-то даёт взамен.
Я сжимаю губы и мысленно говорю себе: теперь только холодный расчёт. Никаких эмоций. Никаких слабостей.