ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Люсия никак не могла уснуть. Она лежала на грязном полу в кладовой и смотрела вверх, на полки с консервами, на косы, сплетённые из чеснока, на окорока, которые свисали с крюков и были похожи на отрубленные человеческие ноги. Она подумывала о том, чтобы зажечь свечу и взять в руки книгу, но из литературы у неё был лишь «Трактат о достойной смерти» Алехо де Венегаса. Тетушка передала его Люсии во время последнего визита, и она спрятала его за банкой с маринованными яйцами, к которой никто не притрагивался.
— В следующий раз пусть это будут стихи, — взмолилась тогда Люсия.
Хуалит лишь рассмеялась.
— Бери, что дают, и будь благодарна.
Но сейчас Люсия сомневалась, что стихи утешили бы её. Она не плакала; может, и зря. Может, от слёз ей бы стало легче. Но вместо этого она смотрела в темноту, не в силах вообразить последствия того, что сама сотворила, как если бы она стояла у подножия стены, глядя лишь вверх, вверх, вверх. Она не знала, насколько высокой была стена, насколько большим было здание, какой оно было формы. Стояла ли она возле дворца или на пороге тюрьмы?
«Что сделано, то сделано», — твердила она самой себе. Валентина была умиротворена. «Придёт утро, ты проснёшься, замесишь тесто и отправишься на рынок. И всё закончится, даже не начавшись». Так убеждала она себя снова и снова, пока не задремала.
Когда наступил рассвет, воздух был прохладен и свеж, и на улице не было ещё никого, кроме кошек да фермеров, перекрикивавшихся с рыбаками где-то на площади. Она дошла до фонтана и наполнила вёдра, стараясь не думать ни о чём. Лоренцо Ботас сидел на своём стуле возле лавки рыботорговца. Он просидит там весь день, отсчитывая сдачу и заворачивая макрель, а затем уснёт прямо там, пока его сын не утащит его на своих крепких плечах домой.
— Пытки, — Агеда сказала ей однажды. — Они подвесили Лоренцо под потолок и привязали к ногам гири. А потом дали ему упасть. Не знаю, сколько раз подряд. Его кости так и не срослись, как положено.
— За что его забрали?
— За шутку про Деву Марию. Пошлую такую шутку. Он всегда был тем ещё плутом. Может, если б он сразу во всём сознался, то мог бы ещё ходить.
Когда Люсия шла домой, она не хотела думать о том, как колени старика выскакивали из суставов. Она уже не была той дурочкой в чистом фартуке, побуждённой к действию под силой охватившего её гнева, или жалости, или чего-то столь же бесполезного. Та ночь была лишь сном, тот бокал не был сделан из стекла, а был соткан из мыльных пузырей, которые лопнули в момент своего рождения. Если она об этом не думала, она могла притвориться, что этого не произошло.
Люсия старалась, как могла, не думать ни о чём лишнем. Она думала только о муке, воде и тесте, только о раскалённом очаге и о пергаментной шелухе луковиц, которые она перебирала, об их едком запахе, от которого слезились глаза. Она отметила, как в кухню вошла Агеда, как грохот сковородок и кастрюль ознаменовал начало рабочего дня. Сегодня её бормотание бальзамом ложилось на душу Люсии, которая изо всех сил не думала о том, что донья Валентина пока ещё не спускалась к ним для того, чтобы отметить каждый недостаток и просчёт. Она отказывалась прислушиваться к стуку в дверь, разнёсшемуся по комнатам этажом выше.
Гости редко наведывались к Каса Ордоньо и никогда не приходили так рано.
Двадцать минут спустя раздался ещё один стук, как внезапная барабанная дробь, как топот копыт по крыльцу. Люсия зашипела, когда нож в её руке проскочил мимо зубчика чеснока и полоснул ей по пальцам.
— Идиотка! — Агеда ударила её по руке деревянной ложкой. — Перестань поливать овощи кровью.
Люсия обернула палец тряпкой и продолжила работу. Агеда принялась напевать, словно кровавое жертвоприношение Люсии успокоило её терзания.
Дверной молоток стучал и стучал. Всё утро напролёт.
Агеда щёлкнула языком.
— Да что там случилось? Кто-то умер, что ли?
«Всё может быть», — подумала Люсия. — «Всё может быть».
— Люсия, — голос Валентины долетел до кухни. Её шаг сегодня был так лёгок, словно она танцевала вниз по ступеням, а румянец на её щеках был заметен даже в полумраке. — Идём со мной.
Валентина привела Люсию в свою спальню на втором этаже. Она не знала, что ей делать с чувством предвкушения — оно ей было незнакомо. Её помолвка с Мариусом была короткой и безрадостной, к её свадьбе готовились, как к деловой сделке. Её переезд из родительского дома был совершен с той же торжественностью, которой могли удостоить шкаф, передвинутый к другой стене во время перестановки. Но сейчас она летала, как на крыльях. Это чувство было таким новым для неё, таким головокружительным, что от него она пьянела без капли вина.
— Смотри! — воскликнула она, обводя рукой бумаги, рассыпанные по туалетному столику, как снежные хлопья после метели.
Служанка молча оглядела её добычу; девица, никогда не пробовавшая сахара, осматривала стол, полный пирожных.
— Это приглашения, — объяснила Валентина.
— Я знаю. На какие деньги вы будете их всех кормить?
Валентине захотелось её ударить. И она без труда могла бы это сделать. Но в то же время она начинала с беспокойством осознавать, что в сложившейся ситуации это было бы неразумно. Она убеждала себя, что дело было совсем не в страхе. Она просто привыкла бережно обращаться с ценным имуществом, вроде дорогого кружева или красивой брошки.
По крайней мере, отослать её с глаз долой она могла без лишних опасений.
— Ладно. Ступай обратно в кухню, раз тебе так нравится стоять возле вертела.
Люсия покинула её так поспешно, словно только об этом и мечтала. Валентина не знала, зачем она привела сюда эту тупицу. Она ещё не испытывала подобного восторга, а потому не понимала этого желания умножить своё счастье, этой тяги поделиться с кем-то своим внутренним сиянием, распить его с кем-то вместе, как бокал вина. Валентина принялась собирать со столика приглашения, которые подрагивали, как белые голубки в её руках. Ей казалось, что она пальцами чувствовала, как их сердца трепетали от нетерпения. Муньос. Агилар. Йоренс. Ольмеда. Достойные имена, хоть и не самые знатные. Но всё-таки известнее, чем она могла надеяться. Люди вроде них могли пригласить к себе Валентину только ради того, чтобы она в ответ пригласила их в свой дом, где они могли бы увидеть чудеса своими глазами. У неё не было тяжелых серебряных подсвечников, которыми можно было их удивить, она не могла позвать талантливых музыкантов, чтобы их развлечь. У неё не было возможности поставить на стол фазана или персики в шафране. У неё была только Люсия, упрямая и угрюмая.
Упрямая и угрюмая, а также пахнущая сыростью и одетая так неряшливо, что это не могло не бросать тень на всё хозяйство. Она подбежала к сундуку. Обеспеченная дама отдала бы Люсии одно из своих платьев. Но у Валентины не было лишних нарядов, с которыми она могла бы расстаться. Горькая правда заключалась в том, что Люсия была права. Валентина не знала, как она прокормит всех желающих, когда придёт её очередь проявить ответное гостеприимство, а если она не могла ответить гостеприимством, то принимать приглашения она не имела права. И всем её драгоценным голубкам суждено было улететь прочь.
— Я возьму денег в долг, — в дверном проёме стоял Мариус. Она вздрогнула так сильно, что уронила крышку сундука себе на пальцы и едва сумела подавить крик боли. Валентина сцепила руки за спиной; она не могла вспомнить, когда в последний раз видела мужа на пороге своей спальни. — Мы сможем подать мясо к столу.
Она присела в маленьком реверансе.
— Очень удачно, что это произошло, — сказал он.
Она не знала, что в ней было сильнее: радость от его похвалы или желание завизжать, что удача здесь была ни при чём. Это была не рука Господня, сдвинувшая с места звёзды, и не дождь, пролившийся на город. Это была она, Валентина, поверившая собственным подозрениям и вынудившая девицу показать свой дар на публику. Была ли такая мысль кощунственной? Гордыня была ей так же чужда, как и предвкушение, но лишь одно из этих чувств было греховным.
— Она не особенно умна, — сказала Валентина.
— И не особо симпатична, — ответил Мариус. — Понадеемся, что ей это не понадобится.
Валентина старалась не смотреть на своё отражение в зеркале, на смазанный образ её неказистой внешности. Она надеялась, что дон Мариус был прав, и сила воли в жизни была важнее красоты.
В последовавшие за этим дни и недели Люсия так и не узнала, где дон Мариус нашёл средства на свечи, прибывавшие пучками с переплетёнными между собой фитилями, на ягнёнка, свинину и рыбу, на сладкие вина и бумажные свёртки со специями. Она только бегала вверх и вниз по лестнице, изумляясь тому, как быстро разлетались слухи, и радуясь тем ночам, когда дон Мариус и донья Валентина ужинали с друзьями, а не дома.
Перешёптывания идальго доносились до слуг и превращались в шёпот в кладовых и на рыночной площади. У доньи Валентины живёт девица, способная творить маленькие чудеса. Так насколько же волшебными они были? Трудно сказать. Всё это могло быть обычными фокусами — но нет, не обычными, а отличными фокусами. Ради такого можно было потерпеть и пьянство дона Мариуса, опустошавшего винные погреба в каждом доме, в который он приходил с визитом, и неловкие беседы доньи Валентины. А потом они все приходили в Каса Ордоньо и ели пустое рагу и обрезки мяса. Они стойко выдерживали пресный бульон и ещё более пресный разговор, и только когда Валентина решала, что они достаточно настрадались, она вставала из-за стола и звала служанку.
Каждую ночь Люсия подавала к столу фрукты, и каждую ночь одному из гостей Валентины подносили высокий бокал, грани которого радугой сияли в огне свечей. Избранным таким образом гость брал его в руки и — иногда с нервным восклицанием, иногда с нарочитой уверенностью человека, кроющего карту козырем, — разбивал его об пол. Все вокруг каждый раз визжали и подскакивали, словно это действие их ошеломляло. Но чему было удивляться, если только ради этого они и приходили? Люсия часто задавала себе этот вопрос, но ни разу не озвучивала его вслух. Каждую ночь она хлопала в ладоши или постукивала башмаками, чтобы скрыть пропетые ею слова. Мелодия слетала с её губ, как искорки, порхающие на ветру. Осколки хрусталя вихрем взметались с пола и превращались в целый бокал.
Каждую ночь гости ахали и восторгались.
— Как это у неё получилось? — требовали ответа они. — В чём её секрет?
— Ну-ну, — говорил дон Мариус, улыбаясь Люсии, как гордый отец, и покачивая пальцем из стороны в сторону. — На то они и секреты, чтобы держать их в тайне.
— Она что у вас, немая? — спросила однажды одна из женщин. Жемчужины в её серёжках были размером с перепелиное яйцо.
— Служанка, не умеющая говорить? — подхватил её муж. — Бог мой, всем бы нам так везло.
— Ты не умеешь говорить, Люсия? — спросил дон Мариус в той же тёплой манере, будто щедрый хозяин, всегда готовый наградить верных слуг. Это был первый раз, когда он обратился к ней с чем-то, кроме приказа, да ещё и по имени.
Люсия, даже не глядя, знала, что пальцы Валентины нервно скручивали салфетку, лежавшую на коленях, как будто через эту салфетку она могла стиснуть руку Люсии и заставить её сказать хоть что-нибудь, чтобы избежать неловкости и задобрить дона Мариуса.
— Умею, сеньор, — сказала она. — Только мне нечего сказать.
Она многое могла бы им сказать. О водянистом рагу и о жемчужных серёжках, о цене на соль и о том, что даже магия могла стать рутиной. Но они не захотели бы это слушать.
— Меня это ещё никогда не останавливало! — прогремел муж, и все вокруг зашлись в хохоте.
«Если бы я могла и творить настоящие чудеса», — подумала Люсия, — «вы бы так не смеялись».
Той ночью она распускала косы своей хозяйки, заплетённые настолько туго, что когда она ослабила их, ей показалось, что вместе с этим опало даже лицо Валентины. Люсия принялась расчёсывать пряди, которые были не то русого, не то каштанового цвета, и скользили меж её пальцев, как замутнённая песком речная вода.
— Так больше не может продолжаться, — сказала она, не прерываясь, и сама приятно удивилась тому, как решительно прозвучали её слова.
Валентина схватила её за запястье. Её руки не были похожи на руки знатной дамы. Ей приходилось слишком много трудиться, и её кожа была уже не такой нежной, как раньше.
— Продолжится, или я вышвырну тебя на улицу.
Но Валентина держалась за неё, как женщина, вцепившаяся в мокрую верёвку, как если бы она боялась, что если её хватка вдруг ослабнет, то она упадёт в открытое море. Она смотрела на то, как корабль с гостями медленно уплывал из виду, унося с собой и развлечения, и сплетни.
Люсия встретилась взглядом с Валентиной в зеркале.
— Очень в этом сомневаюсь.
— Чего ты хочешь?
— Денег.
— У меня нет денег.
— Тогда у меня нет чудес.
Валентина вытащила из мочки левого уха маленькую жемчужину. Она была совсем не похожа на гладкие, сияющие капли, которые Люсия увидела в сережках у той женщины за столом. Но это была первая жемчужина, которую Люсия когда-либо держала в руках.
Пользы от неё не было и быть не могло. Если бы Люсия попыталась её продать, её тотчас же обвинили бы в воровстве. И все же, вновь засыпая на жёстком полу, она крепко сжимала её в ладони: кусочек луны, украденный ею с ночного неба, её собственное маленькое сокровище.
Любительские переводы публикуются исключительно в ознакомительных целях, авторские права принадлежат авторам и агентствам. При поступлении жалоб от заинтересованных лиц перевод может быть удален.