Часть 9. Глава 125
…минут. Я чувствую, как силы покидают, но упрямство и профессиональный долг заставляют двигаться дальше. И вот, неожиданно для всех, произошло событие, которого никто не мог предсказать. На кардиомониторе, излучающем безмолвие, прямая линия вдруг дрогнула. Появились первые обозначения: один спазм, затем второй, третий – слабые, нерегулярные и неуверенные, но всё же это были сердечные сокращения.
– Есть ритм! – вырвалось у Ольги с восторгом.
В тот момент, хотя сердце пациента ещё не функционировало в полном объёме, это всё же можно было назвать неким проявлением жизни, даже если это была лишь фибрилляция желудочков, предвестник возможного катастрофического исхода. Но теперь у нас появился шанс.
– Дефибриллятор! Немедленно! Заряд! – кричу я, ощущая, как адреналин наполняет вены.
После четвёртого разряда монитор наконец показывает синусовый ритм. Они нестабильный и слабый, но его существование всё же значимо. Я прикасаюсь к сонной артерии – пульс едва ощущается, однако есть!
– Давление сорок на двадцать, – докладывает Катя, обеспокоенно измеряя показатели. – Это критически низко.
– Быстро, вводите… – поручаю, чувствуя, как по спине пробегает холодок от смешанных чувств – усталости и эйфории одновременно. Мы почти вернули его пациента с того света. Но это лишь начало нашего испытания. Состояние парня остаётся крайне тяжёлым; он находился в глубокой коме и подключён к аппарату ИВЛ. Причина остановки сердца остаётся невыясненной.
Вскоре приходит ответ из токсикологического центра. Они, опираясь на описания укусов и клиническую картину, предположили, что парня поразил яд экзотической змеи, обладающей нейротоксическим действием. Такие существа нередко встречаются в нелегальных частных коллекциях, и вот теперь это стало нашей реальностью. Противоядия в городе не оказалось, и единственным выходом оставалось лишь поддерживать жизненные функции организма в надежде, что его собственные силы помогут справиться с проникшей в кровь отравой.
Следующие несколько часов вылились в бесконечную битву за жизнь нашего больного. Мы с каждым мгновением стабилизировали его давление, старались справиться с нарастающим отёком мозга, корректировали показатели крови. Я не покидал операционную ни на минуту, постоянно следя за показателями на мониторах и внося изменения в терапию. Усталость ушла на второй план, уступив место предельной концентрации и сосредоточенности на процессе.
Когда время шло к полуночи, пациент впервые самостоятельно вздохнул. Этот слабый, едва заметный жест стал для нас своеобразным символом победы. Аппарат ИВЛ мгновенно отреагировал на изменение, подстраиваясь под его новое дыхание. К обеду следующего дня парень пришёл в себя, открыв глаза и оглядев палату полуосмысленным, настороженным взглядом. Невозможность говорить из-за интубационной трубки не помешала ему выразить понимание ситуации, и позже, когда ее убрали, он смог рассказать, что же произошло.
Вчера у него был день рождения, и отметить решили в особняке уехавших за границу отдыхать родителей. Оказавшись там, золотая молодёжь, как водится в таких случаях, устроила соревнование, кто больше выпьет. Получилось так себе, – приняли слишком много, и некоторые отключились. Сын богатых родителей, которого, как оказалось, зовут Эдуард, алкоголь не употреблял. Но не потому, что такой хороший, – он решил испытать нечто совершенно экзотическое.
Его отец, как оказалось, известный учёный, – герпетолог, и дома у него есть лаборатория, в которой проживают в стеклянных боксах всевозможные рептилии и амфибии. Вот туда-то Эдуард и отправился за острыми ощущениями. Он где-то вычитал, что если дать себя укусить одной «змейке с алыми полосками», то кайф будет такой, что не сравнится с ящиком самого лучшего коньяка.
Правда, название змейки парень забыл. Увидел похожую, открыл дверцу серпентария и сунул туда руку. Обитательница бокса, не будь глупа, сначала забилась в угол, но сынуля учёного показал себя истым натуралистом, сунул длань еще глубже. Пресмыкающееся с интересом заползло на неё, видимо приняв за ветку, а потом шмыгнуло под рукав так быстро, что Эдуард ничего не успел сделать. Она проскользнула к шее, когда же начала спускаться по спине, парень решил ее стряхнуть и шлёпнул, тут же получив несколько укусов.
Почти мгновенно его охватила слабость, и он потерял сознание. Друзья поначалу его потеряли. Потом одна девушка вспомнила, как Эдуард собирался в лаборатории отца что-то сделать. Кинулись, а он там валяется. Охваченные паникой, быстро доставили его в больницу. Насчёт пакетика с порошком он ничего не знал, полагая, что его могли подбросить.
Эта ночь навсегда останется одной из самых длинных и тяжёлых в моей практике. Она вновь напомнила мне о том, насколько хрупка человеческая жизнь и как крайне важно никогда не терять надежду, даже когда всё кажется потерянным. Глядя на незаметные перемены за окном, я ощущал не только смертельную усталость, но и глубокое удовлетворение от спасённой жизни.
Суета нового дня уже начинала разрастаться: новых пациентов привозили, раздавались телефонные звонки и шумели шаги медперсонала. Но для меня эта ночь останется в памяти как тот момент, когда мы смогли одержать победу над самой смертью. Подумав об этом, я собираюсь пойти домой. Всё-таки полтора суток на ногах – это уже перебор, скоро соображать перестану.
Но прежде хочу понять, откуда взялась эта новенькая, доктор Комарова. Вызываю ее к себе в кабинет. Она приходит, предлагаю кофе. Отказывается, говоря, что уже пила, а слишком много этого напитка вредно для сердечной мышцы.
– Это я вам как сердечно-сосудистый хирург говорю, – добавляет она.
– Мне бы очень хотелось знать, Ольга Николаевна, уж простите за бестактный вопрос, но как вы тут оказались? Я в этой должности человек новый, вероятно, чего-то не знаю, однако, насколько следует из правил, принимать людей на работу или отказывать им в этом – моя прерогатива, разве нет?
– Совершенно верно. И я сегодня вышла на испытательный срок. Что же касается моей кандидатуры, то ее одобрила Эллина Родионовна Печерская за пару дней до того, как пойти на повышение. Мы общались с ней по телефону, она, видимо, вы уж ее простите, попросту забыла в суете вам обо мне сказать.
– Что ж, прекрасно понимаю. На нее столько сейчас свалилось. Ну… в таком случае рассказывайте, откуда вы к нам прибыли.
– Из зоны боевых действий, последние несколько месяцев работала в прифронтовом госпитале гражданским специалистом, – отвечает Ольга Николаевна, и меня этот факт очень заинтересовывает.
– Скажите, а такой военврач капитан медицинской службы Дмитрий Соболев вам не встречался? – спрашиваю.
При упоминании этого имени Комарова расцветает широкой белозубой улыбкой.
– Разумеется! Я же работала под его началом. Только он не капитан, а майор, орденоносец.
Настаёт мой черёд радоваться за Димку. Ай, молодец! Красавчик!
– Ольга Николаевна, а могли бы мы с вами где-нибудь… – смотрю на часы. – Позавтракать? У меня смена закончилась, наконец, а вы пока не сильно заняты. Мне страсть как хочется послушать про то, как работает Соболев в госпитале. Знаете, я ведь и сам некоторое время провёл в «горячей точке» – был, как и вы, гражданским специалистом, только не на юге, а в Сирии.
– Вы, вероятно, очень устали? – предполагает Комарова.
– Ради такого интересного рассказа готов украсть пару часиков своего времени. Вы не против?
– Разумеется, только я совсем не знаю Санкт-Петербург…
– Ну, разве это проблема?
Мы размещаемся в небольшом уютном кафе неподалеку от клиники. Утренний город постепенно просыпается, наполняясь звуками спешащих машин и голосами прохожих. Аромат свежесваренного кофе и теплой выпечки создает атмосферу спокойствия, так контрастирующую с тем, о чём собираемся говорить. Я делаю заказ и, откинувшись на спинку мягкого дивана, готовлюсь слушать. Ольга Николаевна, сделав небольшой глоток латте, начинает свой рассказ. Её голос ровный и спокойный, но в глазах читается глубокая, затаенная боль, которую оставляют месяцы, проведенные на грани жизни и смерти.
– Госпиталь, в котором я работала, – это не то, что наши медработники привыкли видеть в мирной жизни, – начинает она. – Вы забываете о сверкающих чистотой коридорах, одноместных палатах и плановых операциях. Прифронтовой госпиталь – это, по сути, постоянно действующий конвейер по спасению жизней, развернутый в нескольких наспех приспособленных зданиях. Сначала там стояли палатки, после их сменили модули. Он постоянно находится под угрозой обстрела, поэтому все окна на ночь закрываются светомаскировочной тканью, некоторые заложены мешками с песком, а в коридорах вместо картин – схемы эвакуации.
Она рассказывает, что основной поток раненых поступает круглосуточно, без перерывов и выходных. Их привозят прямо с передовой, часто в критическом состоянии. Работа начинается уже на этапе приемного отделения, которое, по сути, – сортировочный пункт. Здесь нет времени на долгие обследования и сбор анамнеза. Главная задача – быстро оценить тяжесть ранения и определить очередность оказания помощи. Этим занимается Дмитрий Соболев.
– Дима… – он сердце госпиталя, – в голосе Ольги появляются теплые нотки. – Практически не покидает хирургическое отделение. Всё начинается с приёмной группы. Представьте себе просторное помещение, постоянно заполненное стонами, криками и запахом крови. Десятки носилок с ранеными, и над всем этим – спокойный и уверенный голос Соболева, отдающего четкие команды. Он обладает поразительным чутьем – ему достаточно одного взгляда на раненого, чтобы понять, кто может подождать, а кого нужно немедленно везти в операционную. От его решений зависят жизни, и он это прекрасно понимает.
По словам Ольги, работа в госпитале – это отдельный мир, живущий по своим суровым законам. Хирургические бригады, состоящие из хирурга, анестезиолога, операционной сестры и санитара, работают на износ, проводя по десять-пятнадцать сложнейших операций в сутки.
– Тамошние медики сталкиваются с такими ранениями, которые в гражданской медицине встречаются крайне редко, – продолжает Ольга. – Огнестрельные, осколочные, минно-взрывные травмы – это их повседневная реальность. Часто это сочетанные ранения, когда повреждены сразу несколько органов. Приходится ампутировать конечности, сшивать разорванные сосуды и органы, извлекать из тел десятки осколков. Самое страшное – видеть молодых парней, которые еще вчера полны сил и планов на будущее, а сегодня лежат на операционном столе искалеченные.
Она рассказывает, как Соболев, несмотря на свою административную должность, ежедневно сам встает к операционному столу. Его руки творят чудеса. Ольга с восхищением описывает случай, когда в госпиталь доставили бойца с тяжелейшим ранением в живот. Осколок снаряда повредил несколько внутренних органов, вызывая массивное кровотечение. Шансов практически нет. Но Дмитрий несколько часов подряд боролся за его жизнь, и парень выжил.
– Знаете, что самое поразительное в Дмитрии? – спрашивает Ольга и, не дожидаясь ответа, продолжает. – Его невероятное спокойствие и выдержка. Вокруг может твориться настоящий ад, а он остается невозмутимым, как скала. Эта уверенность передается всем – и раненым, и персоналу. Рядом с ним ты просто не имеешь права на панику или слабость. Он никогда не повышает голос, но его слово – закон. Умеет поддержать, найти нужные слова для каждого. Помню, как-то после особенно тяжелой смены, когда мы потеряли нескольких ребят, я просто сижу в ординаторской и плачу от бессилия. Он подходит, молча кладет руку на плечо и говорит: «Мы сделали всё, что могли. А теперь иди отдохни. Ты нужна живым». И эта простая фраза почему-то подействует лучше любых успокоительных.
Я слушаю и понимаю, что если работа у нас тяжела, то она же в прифронтовом госпитале – это не только физическое, но и колоссальное психологическое напряжение. Постоянный стресс, недосыпание, вид человеческих страданий и смертей – все это оставляет глубокие шрамы на душе. Ольга признается, что многие врачи не выдерживают и сгорают эмоционально. Становятся циничными, раздражительными, теряют чувствительность к чужому горю.
– Это защитная реакция психики, – поясняет она. – Иначе можно сойти с ума. Но Соболев и здесь находит способ бороться с выгоранием. Он организует что-то вроде группы психологической поддержки. Раз в неделю коллеги сорбируются все вместе, пьют чай или кофе и просто разговаривают. Обо всем – о работе, о доме, о планах на будущее. Это помогает не замкнуться в себе, не потерять связь с реальностью. Дима говорит, что мы должны быть не только профессионалами, но и людьми.
Ольга рассказывает, что Дмитрий пользуется безграничным уважением не только среди коллег, но и среди раненых. Его называют «Док» или «доктор Дима». Для них он не просто врач, а символ надежды, человек, который вытаскивает их с того света. Они пишут ему письма с благодарностями, передают приветы с «большой земли».
– Он – настоящий герой, – заканчивает свой рассказ Ольга. – Не тот, о ком пишут в интернете и показывают по телевизору. А тот, кто каждый день, рискуя собственной жизнью, спасает других. Я горжусь тем, что мне довелось работать под его началом. Мне кажется, этот опыт изменил меня навсегда.
Слушаю ее, и в душе смешиваются разные чувства: восхищение мужеством этих людей, горечь от осознания жестокости боевых действий и гордость за своего друга Димку. Я всегда знал, что он – человек с большой буквы, но то, что слышу, превосходит все ожидания.
Мы еще долго сидим в кафе, разговаривая о жизни, о медицине, о том, как важно в любых, даже самых негуманных условиях, оставаться человеком. Рассказ Ольги Комаровой становится для меня не просто информацией о работе военного госпиталя. Он вроде как урок мужества, самоотверженности и человечности. Возвращаясь домой, вспоминаю, как и сам недавно был в схожих обстоятельствах. Эх, Сирия…