Часть 9. Глава 124
Смена близится к обеду, но поток пациентов не иссякает. Привозят пожилого мужчину с жалобами на сильную боль в животе. Он бледен, покрыт холодным потом. Быстрый осмотр, пальпация, УЗИ – и диагноз становится ясен: острый панкреатит.
– Срочно в хирургию, – командую я, подписывая направление. – Капельницу с обезболивающим и спазмолитиками уже поставили?
– Да, Борис Денисович, всё в процессе, – докладывает Ольга Великанова.
Следом за ним – молодая мама с годовалым малышом. Ребенок проглотил батарейку-таблетку. Ситуация, требующая немедленного вмешательства. Рентген подтверждает наличие инородного тела в пищеводе.
– Гастроскопия, немедленно! – говорю я, вызывая эндоскописта. – Каждая минута на счету, батарейка может вызвать химический ожог слизистой.
Мать, бледная от страха, не отходит от ребенка ни на шаг. Я стараюсь её успокоить, объясняя, что процедура быстрая, и мы сделаем всё возможное. В глазах молодой женщины – вся гамма ужаса и надежды. И в этот момент в очередной раз понимаю, насколько велика наша ответственность. Мы не просто лечим болезни, но держим в руках человеческие судьбы, страхи и надежды.
День переваливает за половину. Усталость накапливается, превращаясь в тупую головную боль. Кофе уже не помогает, а лишь усиливает нервное напряжение. В ординаторской на несколько минут воцаряется тишина. Звягинцев сидит, откинувшись на спинку стула и прикрыв глаза. Сауле молча смотрит в окно на унылый дождливый пейзаж. Каждый из нас погружен в свои мысли, восстанавливая силы перед следующим рывком.
Я решаю отправиться в регистратуру, где наш всезнайка администратор Достоевский снова что-то рассказывает своей напарнице Дине Хворовой, и двум санитаркам, присевшим отдохнуть в закутке, где у них оборудована чайная комната.
– ...и вот, представляете, – доносится до меня оживленный голос Фёдора Ивановича, который читает что-то из смартфона, – у детей в школе новая тема «Разговоров о важном».
– Каких разговоров? – интересуется Сауле.
Администратор поворачивает на нее изумлённое лицо.
– Нет, я всё понимаю. В моём возрасте, положим, можно этого и не знать. У нас в школе каждый день начинался с политинформации. Но ты-то почему спрашиваешь?
– Успокойся, Фёдор Иванович, – говорит ему старшая медсестра Катя Скворцова. – Просто она не застала, а детей школьного возраста у нее пока нет. И все подружки молодые девчонки, их малышня разве что в садик ходит. Откуда ей знать?
Достоевский стоит насупившись.
– Вот ты, Сауле, не слышала про «Разговоры о важном»? У меня племянник в седьмом классе, так он мне все уши про них прожужжал. Это у них в школах и колледжах с сентября 2022 года ввели такие занятия каждую неделю. И знаете, я сначала настороженно отнеслась, думала, опять какая-то обязаловка. А потом племянник как начал мне рассказывать, что они там обсуждают, сама заинтересовалась. У них темы-то и правда важные: про историю нашу, про культуру, про то, что значит быть гражданином своей страны. Цель ведь хорошая – чтобы дети ценили Россию, знали её прошлое и чувствовали, что от них тоже зависит будущее страны. Чтобы понимали, что такое ответственность и росли настоящими патриотами. Вот скажи, Фёдор Иванович, ты как политинформацию в наши годы оценивал?
Достоевский скривился в ответ.
– Зато теперь как их вспоминаешь, а?
– Ну… – почесал он в затылке. – Вообще положительно. Дети ведь они такие: им лишь бы гулять да играть, газет не читали и «Международную панораму» не смотрели.
– Вот именно. А «Разговоры о важном» и кругозор расширяют, и помогают ребятам больше узнать о своей стране, и воспитывают в них правильные ценности. А это в наше время, ой, как важно. Ну, какая там следующая тема у них, проверим?
– Называется «Как понять друг друга разным поколениям?» – прочитал Достоевский с экрана.
Дина Хворова, отрываясь от бумаг, с интересом вскидывает брови.
– О, это вечная тема, – замечает она. – Проблема «отцов и детей» стара, как мир.
– Именно! – подхватывает Скворцова. – Значит, им предстоит поговорить о самом ценном – взаимопонимании. Как научиться слышать и уважать друг друга, даже если взгляды и привычки разные? Что нас всех объединяет – детей, родителей, бабушек и дедушек?
Одна из санитарок, женщина постарше по имени Валентина, вздыхает:
– Хорошие вопросы. Моя внучка-подросток живет в своем телефоне, а я не понимаю, как это можно: в живую видеться не хотят, всё пишут что-то или голосовые отправляют. В гости совсем перестали ходить. А уж что про старших говорить! Младшие к ним носу не кажут.
– Так в этом-то и проблема, – продолжает Фёдор Иванович, явно увлеченный темой. – Кстати, анонс новой темы «Разговоров о важном» представил... да где же это? Вот: «молодой актер Станислав Соломатин. Он правильно сказал, что диалог поколений – это не просто разговор о прошлом и будущем, а путь к взаимному уважению и доверительным отношениям в семье и обществе».
– Золотые слова, – кивает Дина. – Уважение, любовь и внимание к близким – вот что помогает сохранять связь. У нас, у казахов, это ценится, хотя…
– Совершенно верно! – соглашается Фёдор Иванович. – Это и есть главная идея занятия. «Федеральными спикерами стали Владимир Пресняков и Наталья Подольская, – прочитал дальше. – Они уже 15 лет в браке, для них тема взаимопонимания в семье очень близка. Они делились размышлениями, как важно слышать друг друга, поддерживать и сохранять тёплые отношения».
– Вот бы все это понимали, – с ноткой грусти произносит вторая санитарка, молодая девушка. – Иногда так сложно достучаться до родителей, кажется, мы говорим на разных языках.
– Для этого и нужны такие разговоры, – заключает Фёдор Иванович. – Чтобы напомнить, что семья – это место, где мы учимся любви и доверию. А диалог между поколениями – это шаг к тому, чтобы сделать мир вокруг добрее и ближе.
– Только бы они не перебарщивали с этим, – нравоучительно заметила Скворцова.
– Нет, таких уроков на учебный год запланировано всего 33, по одному в неделю.
Этот короткий миг покоя прерывает звонок телефона. Диспетчер скорой сообщает, что везут пострадавших в ДТП. Массовое поступление.
– Готовьте противошоковую, – отвечаю и обращаюсь к команде: – Перерыв окончен, коллеги, у нас теперь свои важные, но не разговоры, а дела.
Снова всё приходит в движение. Коридоры наполняются звуками каталок, командами, стонами. Первым привозят мужчину средних лет, водителя одной из машин. Он в сознании, но дезориентирован. Предварительный диагноз – черепно-мозговая травма, переломы ребер. За ним – женщина с рваной раной на предплечье и подозрением на внутреннее кровотечение. Третий – молодой парень, пассажир, с переломом ноги и многочисленными ушибами.
Отделение превращается в улей. Мы работаем на пределе возможностей, распределяя пациентов по степени тяжести, оказывая первую помощь, вызывая узких специалистов. Я координирую действия, стараясь держать ситуацию под контролем, но чувствую, как адреналин смешивается с усталостью, создавая гремучий коктейль. В такие моменты нет времени на раздумья, есть только отточенные до автоматизма действия и одна цель – спасти жизнь.
Лишь медперсонал успевает немного перевести дух, как двери приёмного покоя с шумом распахиваются, и внутрь стремительно входят парень и девушка. Они держат под руки третьего, который безвольно повис между ними, и ребятам приходится его буквально тащить. Его голова неестественно запрокинута назад, лицо мертвенно-бледное, с синюшным оттенком вокруг губ. Одежда на нём разорвана и испачкана чем-то тёмным, похожим на смесь грязи и крови.
– Помогите! Он не дышит! – выкрикнула девушка, голос которой срывался от паники.
В одно мгновение обманчивое спокойствие оказывается снова разрушено.
– Каталку! Во вторую смотровую, быстро! – командую бригаде.
Пока санитары перекладывали безжизненное тело, надеваю перчатки. Первичный осмотр подтверждает худшие опасения: дыхание отсутствует, пульс на сонной артерии не прощупывается. Зрачки, широкие и не реагирующие на свет, смотрят в пустоту. Клиническая смерть.
– Начинаем реанимацию! Препараты – всё по стандартному протоколу! Ольга, интубируй!
Великанова уже готова. С поразительной скоростью и точностью она вводит ларингоскоп, и через несколько секунд интубационная трубка на месте. Я начинаю непрямой массаж сердца, вкладывая в каждое нажатие всю свою силу и вес, отсчитывая вслух компрессии. Ритмичные, сильные толчки в грудную клетку – единственная надежда заставить остановившееся сердце снова биться. Вокруг нас слаженно работает бригада: Сауле подключила пациента к аппарату ИВЛ, Скворцова поставила катетер в подключичную вену, Ольга подготовила дефибриллятор.
– Заряд двести! – командую, отрываясь от массажа сердца. – Всем отойти!
Тело на каталке выгнулось дугой от мощного электрического разряда. Я прикладываю пальцы к сонной артерии. Пусто.
– Продолжаем массаж! Ещё адреналин! Заряд триста шестьдесят!
Время в такие моменты сжимается в тугую пружину. Каждая секунда кажется вечностью, а решения нужно принимать мгновенно. В голове проносятся десятки возможных причин остановки сердца: передозировка запрещёнными препаратами, тяжёлая травма, анафилактический шок, тромбоэмболия. Друзья пострадавшего, стоящие в коридоре, пребывают в шоке, они так и не смогли дать внятных объяснений: бормочут что-то про драку и падение с высоты.
– Разряд!
Снова по телу пробегает мощная судорога. И опять тишина в ответ. На мониторе кардиографа – асистолия, прямая линия, которую так боится увидеть любой врач. Это значит, что электрическая активность в сердце полностью отсутствует. Шансы на успех тают с каждой минутой.
– Что у него на теле? – спрашиваю, не прекращая компрессий.
– Множественные ушибы, ссадины. На спине, в районе лопаток, странные точечные ранки, похожие на укусы, – докладывает Сауле Мусина, быстро осматривая пациента.
Укусы? Эта деталь цепляет моё сознание. Мельком гляжу взглянул на ранки. Они небольшие, но вокруг каждой уже начало формироваться багровое пятно с отёком.
– Возьмите кровь на токсикологию, срочно! – распоряжаюсь. – И проверьте карманы, может, там что-то есть.
Пока продолжались реанимационные мероприятия, в кармане куртки парня нашли маленький сложенный пакетик с белым порошком. «Отрава»? Вполне вероятно. Но укусы не вписываются в эту картину.
– Ещё разряд!
Третий. И снова безрезультатно. Прошло уже двадцать минут с начала реанимации. По всем неписаным законам нашей профессии, пора было останавливаться. Мозг, лишённый кислорода, уже наверняка получил необратимые повреждения. Мышцы моих рук горят от напряжения, пот заливает глаза. Бригада работает на пределе, но в их глазах я уже вижу то, что почувствовал сам – безнадёжность.
– Борис Денисович, может, хватит? – тихо спросила Катя Скворцова.
Я смотрю на прямую линию на мониторе, на молодое, безжизненное лицо. Ему не больше двадцати. Вся жизнь впереди. Или была. Я не могу просто так сдаться.
– Нет. Продолжаем. Увеличьте частоту вентиляции. Введите ещё дозу адреналина.
В этот момент в палату входит незнакомая женщина в одежде врача.
– Здравствуйте, – здоровается, молча оценивает ситуацию, смотрит на монитор и на меня.
– Сколько уже? – спрашивает спокойно.
– Двадцать пять минут, – отвечаю, не останавливаясь и не понимаю, кто она такая: на халате отсутствует вышитое имя. Обычное это происходит лишь с теми, кто недавно устроился на работу. Но конкретно эту даму я не принимал, может, кто-то сделал это вместо меня, в обход заведующего отделением? Может, сама Эллина Печерская? Так сказать, напоследок.
– Шансов почти нет, вы же понимаете, э-э-э…
– Борис Денисович Володарский.
– Очень приятно. Ольга Николаевна Комарова.
– Понимаю. Кстати, у него укусы. Гляньте. Что, если это не передозировка? Или не только? Что если это какой-то яд?
Новая врач подходит ближе и осматривает ранки. Ее брови сходятся на переносице.
– Похоже на укус змеи. Но откуда в Питере змеи? Разве что из террариума сбежали.
Эта мысль, безумная на первый взгляд, кажется мне единственной зацепкой. Если это яд, то нам нужно противоядие. Но какое?
– Звоните в токсикологический центр! – распоряжается Ольга Николаевна. – Опишите симптомы, укусы. Может, у них были похожие случаи.
Пока Сауле (прежде чем выполнять, она посмотрела на меня, я подтвердил, что можно) дозванивалась, мы продолжаем бороться. Каждая компрессия, каждый вдох аппарата ИВЛ – попытка обмануть смерть, выиграть ещё несколько драгоценных...