Фарфоровая чашка выскользнула из ослабевших пальцев и разлетелась на сотню молочных осколков по кухонному линолеуму. Алина вздрогнула, но не от звука, а от внезапной вспышки боли в суставах. Пальцы свело так, будто их проткнули ледяными иглами. Кофе растекался тёмной, пахнущей горечью лужей, поглощая белые черепки.
— Опять? — голос Павла, мужа, прозвучал из комнаты. Не встревоженный, а скорее уставший, с нотками плохо скрываемого раздражения.
— Да, прости, — тихо ответила Алина, пытаясь согнуться. Спина запротестовала тупым, ноющим воем. Каждое движение давалось ей как восхождение на гору.
Она опустилась на колени, чувствуя, как пол холодит кожу сквозь тонкую ткань домашних брюк. Собрать осколки было целой операцией. Пальцы не слушались, мелкие кусочки фарфора впивались в подушечки, но она упрямо, один за другим, складывала их на совок. Павел вошёл на кухню уже тогда, когда она вытирала пол тряпкой. Он был одет для работы: идеально выглаженная рубашка, пахнущая свежестью и его дорогим парфюмом. Он брезгливо обошёл лужу.
— Алин, ну я же просил тебя быть осторожнее. Это же мой любимый сервиз был.
— Он выскользнул, Паш. Я не специально, — её голос был ровным, но внутри всё сжималось от обиды. Не «ты как?», не «не порезалась?», а «мой любимый сервиз».
— Ладно, — он махнул рукой, наливая себе воды из фильтра. — Я опаздываю. Мама сегодня заехать обещала, просила передать, что солянку привезёт. Ты только разогрей.
Он чмокнул её в макушку, как-то по-детски, мимоходом, и через минуту за ним хлопнула входная дверь. Алина осталась одна в тишине, нарушаемой лишь гудением холодильника. Солянка. Тамара Игоревна всегда привозила солянку. Густую, жирную, с тремя видами мяса и солёными огурцами, которые Алина терпеть не могла. Но свекровь считала, что это «настоящая мужская еда для её мальчика», а Алинины лёгкие супчики — так, водичка для больных.
Больной она себя и чувствовала. Уже третий год её тело вело с ней партизанскую войну. Врачи разводили руками, ставили расплывчатые диагнозы с мудрёными названиями, выписывали горы таблеток, от которых становилось только хуже. Усталость, которая не проходила даже после двенадцати часов сна. Боль, которая мигрировала по телу: сегодня ломит запястья, завтра — колени, послезавтра — кажется, что болит каждая клеточка. Она ушла с работы, потому что больше не могла высиживать по восемь часов в офисе. Её мир сузился до размеров их двухкомнатной квартиры.
Раньше она была другой. Лёгкой, быстрой, весёлой. Они с Павлом объездили пол-Европы с рюкзаками за плечами, ночевали в дешёвых хостелах, смеялись до слёз, сидя на брусчатке какой-нибудь древней площади. Павел тогда смотрел на неё с восхищением. А теперь — с плохо скрываемой жалостью, переходящей в раздражение. Он не понимал. Никто не понимал. Как можно устать, если ты целый день сидишь дома? Почему у тебя всё болит, если анализы в норме?
Тамара Игоревна пришла после обеда. Как всегда, без звонка. Открыла дверь своим ключом и вошла в квартиру, как ревизор. Высокая, прямая, с безукоризненной причёской и поджатыми губами. В руках — тяжёлая кастрюля, завёрнутая в полотенце.
— Здравствуй, Алина, — её голос был намеренно громким, будто она проверяла, не спит ли невестка днём. — Вот, принесла поесть. А то мой сын скоро прозрачным станет на твоих овощных отварах.
— Здравствуйте, Тамара Игоревна. Спасибо, не стоило беспокоиться.
— Стоило, стоило, — свекровь прошла на кухню, поставила кастрюлю на плиту и критически огляделась. — А что это у вас чашки побились? Вон, в мусорке осколки.
— Уронила утром. Руки подвели.
— Руки, — хмыкнула Тамара Игоревна, проводя пальцем по столешнице. — У хорошей хозяйки руки не подводят. У неё всё горит. А у тебя всё из рук валится. Я вот смотрю, и пыль лежит, и пол, поди, не мыт со вчерашнего дня.
Алина молчала. Что она могла сказать? Что вчера у неё был такой приступ, что она едва доползла до кровати и пролежала пластом до самого вечера? Что сегодня она потратила все утренние силы на то, чтобы приготовить Павлу завтрак и собрать ему рубашки? Для Тамары Игоревны это были не причины, а отговорки.
Свекровь открыла холодильник, заглянула внутрь и цокнула языком.
— Пусто. Мыши повесились. Как же так, Алина? Мужчина приходит с работы, хочет нормально поесть, а тут — шаром покати.
— Там есть курица и овощи. Я собиралась приготовить ужин, — тихо возразила Алина.
— Собиралась она, — передразнила свекровь. — Пока соберёшься, Пашенька с голоду умрёт. Ладно, я в магазин схожу. Составь список, что ли. Хотя что с тебя взять, ты и список-то нормальный не составишь. Сама разберусь.
И она ушла, оставив за собой шлейф осуждения и запах дорогих духов. Алина села на табурет и обхватила голову руками. Она чувствовала себя никчёмной. Бракованной. Словно сломанная вещь, которую ещё не выбросили, но уже присматривают ей замену.
Вечером Павел ел солянку и нахваливал.
— Вот это еда! Мама — золото. Наваристая, густая. Алин, ты бы хоть поучилась у неё, что ли.
— Паш, мне от такой еды плохо, ты же знаешь.
— Ну тебе от всего плохо, — отмахнулся он, не отрываясь от тарелки. — А я мужчина, мне энергия нужна. Мама говорит, я похудел.
Алина посмотрела на его вполне упитанные щеки и промолчала. Спор был бессмысленным. Он был на стороне мамы. Всегда.
Шли недели, похожие одна на другую. Дни хорошего самочувствия, когда Алина успевала и убраться, и приготовить что-то вкусное, и даже выйти погулять в ближайший парк, сменялись днями полного упадка сил. В такие дни она чувствовала себя виноватой. Виноватой перед Павлом за то, что она не такая, как раньше. За то, что не может дать ему ту жизнь, о которой они мечтали.
Он стал задерживаться на работе. Потом появились «встречи с друзьями» по пятницам. Алина понимала: он просто не хотел идти домой. В дом, где пахло лекарствами и тихой болью. Где его ждала вечно уставшая, бледная жена. Она не упрекала его. Даже в мыслях. Она всё понимала. И от этого понимания становилось ещё тошнее.
Разговор с подругой Леной по телефону был единственной отдушиной.
— Алин, ты себя в гроб вгонишь этим чувством вины, — говорила Лена. — Ты не виновата, что заболела! Это не твой выбор. А он и его мамочка ведут себя как последние эгоисты.
— Лен, ну что ты такое говоришь. Она заботится, еду вон носит…
— Ага, еду! Она тебя этой едой в угол загоняет, показывает, какая ты никчёмная хозяйка. А твой благоверный только поддакивает. Ты когда в последний раз от него слышала слова поддержки? Не «держись», а что-то настоящее?
Алина не смогла вспомнить. Она сменила тему.
Ключевой момент наступил в обычный вторник. Утром Алина почувствовала себя особенно плохо. Голова кружилась, тошнило, а боль в спине была такой сильной, что она не могла разогнуться. Она позвонила Павлу и попросила его после работы зайти в аптеку за обезболивающим. Он недовольно пробурчал что-то про совещание, но пообещал.
Тамара Игоревна явилась, как обычно, днём. Но в этот раз она была не одна. С ней была женщина лет тридцати, простовато, но миловидно одетая. Крепкая, румяная, с ясным, спокойным взглядом.
— Алина, знакомься, это Света. Дочка моей давней подруги, — представила гостью свекровь.
Алина с трудом поднялась с дивана, чтобы поздороваться.
— Очень приятно. Проходите.
Она чувствовала себя неловко. В старом халате, с растрёпанными волосами, бледная. А рядом — эта Света, пышущая здоровьем.
— Мы ненадолго, — Тамара Игоревна усадила Свету в кресло, а сама встала посреди комнаты, оглядывая всё хозяйским взглядом. — Светочка у нас повар от бога. И рукодельница. И дом у неё всегда — полная чаша.
Алина поняла, что это не просто визит. Это были смотрины. Только смотрели не невесту, а место, которое она занимала. Ей стало холодно.
— Я чайник поставлю, — пробормотала она, чтобы хоть куда-то уйти от их оценивающих взглядов.
— Не надо, не утруждайся, — остановила её свекровь. — Мы по делу. Я, Алина, пришла с тобой серьёзно поговорить. Света, ты посиди пока в кухне, посмотри, что к чему.
Света, смущённо улыбнувшись, послушно удалилась на кухню. А Тамара Игоревна присела на край дивана рядом с Алиной. Посмотрела ей прямо в глаза своим холодным, буравящим взглядом.
— Алина, я не буду ходить вокруг да около. Я вижу, что тебе тяжело. Ты болеешь, и конца этому не видно. А сыну моему уход нужен. Ему нужна нормальная семья, горячий ужин, чистота в доме. Ему здоровая жена нужна.
Алина слушала и не верила своим ушам. Воздуха не хватало. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле комком.
— Паша — мужчина в самом расцвете сил, — продолжала свекровь безжалостно. — Он не должен тратить свою жизнь на то, чтобы ухаживать за больной. Он должен жить, радоваться, детей растить. А какие с тобой дети? Ты себя-то обслужить не можешь.
— Что… что вы хотите сказать? — еле выдохнула Алина.
— Я хочу сказать, что я нашла ему здоровую жену. Света — прекрасная девушка. Из хорошей семьи, работящая, здоровая как бык. Она сможет дать моему сыну всё то, чего не можешь дать ты. Я с Пашей уже говорила. Он, конечно, тебя жалеет, он у меня добрый. Но он понимает, что так дальше нельзя.
Каждое слово было как удар молотком по стеклу. Хрупкий мир Алины, который она так старательно пыталась склеить, рассыпался в пыль. Самым страшным было не то, что говорила эта жестокая женщина. Самым страшным была фраза «Я с Пашей уже говорила». Значит, он знал. Он всё знал. Он обсуждал её за её спиной. Он, её муж, её самый близкий человек, позволил своей матери прийти и вот так, буднично, объявить ей, что её списывают со счетов.
Боль в спине куда-то ушла. Вместо неё внутри разлился ледяной, звенящий покой. Она вдруг увидела всё ясно, как на ладони. Все эти годы она пыталась заслужить любовь и одобрение. Пыталась быть удобной, хорошей, правильной. Скрывала свою боль, чтобы никого не обременять. И вот результат. Её просто решили заменить, как устаревшую модель бытовой техники.
Она медленно поднялась с дивана. Тамара Игоревна смотрела на неё выжидающе, видимо, ожидая слёз, истерики, мольбы. Но Алина была спокойна.
— Пожалуйста, уходите, — сказала она тихо, но твёрдо.
— Что? — свекровь даже растерялась.
— Вы и ваша… кандидатка. Пожалуйста, покиньте мою квартиру.
— Ты что себе позволяешь? — взвилась Тамара Игоревна. — Это и квартира моего сына!
— Пока что это и моя квартира тоже. И я прошу вас уйти. Немедленно.
Она открыла входную дверь. Из кухни выглянула растерянная Света. Она, кажется, ничего не понимала. Алина посмотрела на неё без злости, почти с сочувствием. Бедная девочка. Она даже не представляет, в какую семью её пытаются впихнуть.
— Уходите, — повторила Алина.
Тамара Игоревна, побагровев от ярости, схватила Свету за руку и потащила к выходу.
— Ты ещё пожалеешь об этом, — бросила она на прощание. — Останешься одна, больная и никому не нужная!
Дверь захлопнулась. Алина прислонилась к ней спиной и медленно сползла на пол. Она не плакала. Слёз не было. Была только оглушающая, звенящая пустота. А потом — странное, незнакомое чувство. Облегчение. Будто с плеч сняли неподъёмный груз.
Вечером пришёл Павел. Он не зашёл в аптеку. Он принёс с собой запах чужих духов — тех самых, которыми пользовалась его мать. Он не решался начать разговор, ходил из угла в угол, пока Алина молча собирала в сумку свои вещи: несколько кофточек, джинсы, бельё, косметичку.
— Алин, мама сказала, ты её выгнала, — наконец выдавил он.
— Да, — спокойно ответила она, не глядя на него.
— Ну зачем ты так? Она же как лучше хотела… Она за нас переживает.
В этот момент Алина остановилась и посмотрела ему в глаза.
— За «нас»? Или за тебя, Паша? Она хотела как лучше для тебя. А меня в этом «лучше» просто нет. И ты был с этим согласен.
— Я не был согласен! — он попытался возмутиться, но вышло неубедительно. — Я просто… я не знал, что сказать. Она меня застала врасплох.
— Она говорила с тобой об этом раньше. Она сама сказала. Ты всё знал. Ты знал, что она сегодня придёт сюда с другой женщиной, чтобы показать мне на моё место.
Он отвёл взгляд. Это было красноречивее любых слов.
— Алин, ну пойми, я устал, — вдруг заговорил он жалобно, как ребёнок. — Я прихожу домой, а ты всё время лежишь. У нас нет нормальной жизни. Я работаю, кручусь, а дома — лазарет. Мне тоже тяжело!
— Я понимаю, — кивнула Алина. И это была правда. Она действительно понимала. Только теперь она понимала и другое. Что его «тяжело» для него важнее, чем её боль. — Поэтому я ухожу. Тебе станет легче.
— Куда ты уйдёшь? — испугался он. — У тебя же никого нет в этом городе. И денег…
— Не волнуйся, — она застегнула молнию на сумке. — Как-нибудь справлюсь. Во всяком случае, мне больше не придётся чувствовать себя виноватой за то, что я дышу.
Она вызвала такси. Пока ждала машину, сидела на диване в пустой гостиной. Павел стоял у окна, отвернувшись. Он не пытался её остановить. Наверное, тоже чувствовал облегчение.
Она уехала к Лене. Подруга приняла её без лишних вопросов, просто обняла и поставила чайник. В ту ночь Алина впервые за много месяцев спала без снотворного.
Началась новая, трудная жизнь. Она подала на развод и раздел имущества. Павел не спорил, отдал ей её долю без скандалов. Видимо, Тамара Игоревна велела не связываться, чтобы поскорее освободить место для «здоровой жены». Алина сняла маленькую однокомнатную квартирку на окраине города. Денег было в обрез, но ей хватало.
Самое удивительное было в том, что ей стало лучше. Не физически — боль и усталость никуда не делись. Но они перестали быть центром её вселенной. Ушло постоянное чувство вины, исчезла необходимость притворяться, быть бодрой, когда хочется лечь и умереть. Она могла позволить себе просто быть. Если у неё был плохой день, она лежала с книгой, и никто не смотрел на неё с упрёком. Если хороший — она потихоньку занималась домом или шла гулять в парк.
Она нашла удалённую работу — писала какие-то тексты для сайта. Платили немного, но это были её деньги. Её независимость. Она научилась рассчитывать свои силы, выстраивать день так, чтобы не доводить себя до полного истощения. Она начала ходить в группу поддержки для людей с хроническими заболеваниями. И впервые почувствовала, что она не одна. Что есть люди, которые понимают её без слов.
Спустя почти год ей позвонил Павел. Голос у него был поникший.
— Привет. Как ты?
— Нормально, — ответила Алина. И это не было ложью.
— А я вот… не очень, — он замялся. — Мы со Светой расстались.
Алина молчала.
— Она хорошая, — продолжал он. — Готовит, убирает… всё как мама хотела. Только… она не ты. С ней скучно. Она не понимает моих шуток. Не знает, какую музыку я люблю. Она просто… функция. Идеальная хозяйка. А мне, оказывается, жена нужна была, а не домработница.
Алине не было его жаль. Не было и злорадства. Было просто никак. Это был рассказ о чужой жизни, которая больше не имела к ней никакого отношения.
— Я дурак был, Алин, — сказал он с отчаянием в голосе. — Я всё понял. Я скучаю. Может, попробуем сначала? Я буду о тебе заботиться, честно.
— Не надо, Паша, — мягко ответила она. — Спасибо, но я уже научилась заботиться о себе сама. И мне это, знаешь ли, нравится.
Она повесила трубку. Подошла к окну. На подоконнике у неё рос маленький, но очень упрямый цветок в горшке. Он долго не цвёл, а сегодня на нём появился первый крошечный бутон. Алина улыбнулась. За окном шёл дождь, серое небо висело низко над крышами. Но в её маленькой квартире было тепло и спокойно. И впервые за долгое время она чувствовала, что находится на своём месте.